Ашимов И.А. – Трансплантация тела: Кто я, когда разум просыпается в чужой плоти? (страница 4)

Профессор тем временем продолжал стоять у стола, погруженный в свои думы. Скрестив руки на груди, он молчал уже добрых десять минут. В его неподвижной позе отчетливо угадывалось колоссальное внутреннее напряжение и борьба. Сотрудники прекрасно знали: такое состояние у шефа всегда предвещало принятие какого-то неординарного, революционного решения или внезапный творческий порыв.

И в этот раз интуиция их не подвела. Внезапно, словно очнувшись от глубокого забытья, Каракулов резко поднял голову: — Коллеги! Взгляните внимательнее, — отчетливо произнес он. — Основание черепной коробки абсолютно целое, магистральные кровеносные сосуды тоже чудом избежали повреждений. А что, если мы рискнем и используем эту идеальную черепную коробку для размещения совершенно другого головного мозга?

Глаза профессора лихорадочно заблестели. — Посмотрите, на соседнем столе наши коллеги уже без малого три часа безуспешно пытаются «заштопать» второго пострадавшего. У него в лоскуты разорваны органы груди и живота, но, насколько я вижу, голова осталась абсолютно целой, череп невредим. Вот у него-то мы и возьмем здоровый головной мозг! — решительно отрезал Каракулов.

— Что скажешь на это, коллега? — с явным вызовом и легкой иронией спросил он у своего ассистента. Тилек от неожиданности онемел, не зная, как реагировать на подобные слова шефа: то ли как на циничную хирургическую шутку, то ли как на злую иронию.

В этот момент профессор повысил голос и обратился к хирургам за соседним столом, желая окончательно прояснить ситуацию: — Коллеги, ответьте прямо: есть ли у вас хоть малейшие шансы спасти того несчастного, над которым вы сейчас колдуете? Наим Сафарович — опытный хирург, возглавлявший вторую бригаду, — глухо отозвался: — Кубат Бакирович, я сейчас подойду к вам и всё объясню. Но, еще не отходя от своего пациента, он добавил: — У нас тут критическое положение. У пострадавшего тяжелейшая закрытая комбинированная травма грудной и брюшной полостей. Зафиксированы множественные разрывы легких, печени, обеих почек и кишечника. Одним словом, травма, абсолютно несовместимая с жизнью.

— К тому же начался синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания, кровь практически перестала сворачиваться, — мрачно вмешался в разговор анестезиолог, контролировавший наркоз за вторым столом.

Наим Сафарович наконец отошел от своего стола, приблизился к Каракулову и, заглянув в рану его пациента, тихо заметил: — Кубат Бакирович… Но ведь у вашего человека мозги в буквальном смысле растекаются. — В том-то и дело! — мгновенно подхватил Каракулов. — А по-твоему, это всё еще человек? Без головного мозга, без этого главного и единственного центра восприятия реальности — это уже не человеческое существо. Это, как принято говорить у нас в медицине, просто труп с пока еще бьющимся сердцем. И вы отлично это понимаете без меня.

— Вы правы, Кубат Бакирович, — не поднимая глаз, согласился Наим Сафарович. — Он… он действительно больше не человек… Кубат Бакирович, с вашим пациентом всё ясно. Теперь прошу вас, пойдемте к нашему, взгляните сами.

Он жестом пригласил профессора к соседнему операционному столу: — Посмотрите, какой кошмар и хаос царят у него в брюшной и грудной полостях!

Каракулову хватило одного беглого взгляда на то разверзнутое месиво, в которое превратилось чрево пациента, чтобы окончательно убедиться в полной тщетности и безнадежности любых попыток хирургического вмешательства. Травма была колоссальной.

— Да, Наим Сафарович, вы абсолютно правы, — протянул Каракулов, качая головой. — Здесь действительно имеют место повреждения, не оставляющие ни единого шанса на жизнь. Это тоже больше не человек… Извините меня за такое страшное определение, но перед нами — просто анатомический набор!..

Рождение дилеммы: кто где?

Именно так в анналах истории науки и медицины запечатлелась первая отчаянная попытка пересотворить человека — шаг, при котором к мыслящему головному мозгу одного существа было ювелирно присоединено всё физическое тело другого. Человек дерзнул замахнуться на таинство пересотворения себе подобного, самонадеянно возомнив себя равным Творцу. Он бесцеремонно преступил ту зыбкую черту, за которой веками покоилось невозможное и запретное, и тем самым опрометчиво распахнул проклятый «ящик Пандоры», совершенно не ведая, к каким фатальным последствиям приведет этот близорукий и дерзкий поступок и каких потрясений ждать от него в будущем.

Мозг был успешно пересажен. На первый взгляд, всё прошло безупречно. Однако Каракулов, вопреки ожиданиям, не испытывал того привычного, глубокого чувства удовлетворения, которое обычно наполняло его после завершения сложной, но удачной операции. Профессор всегда считал, что подлинное торжество наступает тогда, когда стандартное вмешательство удается завершить нестандартно — творчески, а уникальную, из ряда вон выходящую операцию — превратить в отточенный, предсказуемый стандарт. Такой высочайший уровень хирургического мастерства принято называть даром «золотых рук», и именно он служит объективным критерием, по которому можно судить об истинной искушенности врача, масштабе его клинического мышления и ювелирном умении.

Что же так сильно терзало и смущало его душу? Нет, сомнения вызывала не сама техника проведенной операции. Его пугало то, что уже произошло, а точнее — то, чему теперь неизбежно суждено было случиться. С некоторых пор, а если говорить предельно точно — как только он перешагнул свой пятидесятилетний рубеж, профессор поймал себя на странном страхе: он начал болезненно бояться не просто публичного осуждения или профессионального выпада в свой адрес, но даже малейшего упрека.

Нет, Кубат Бакирович вовсе не считал себя непогрешимым абсолютом. По всей видимости, прожитые годы, высокий статус и общественное положение обязывали его действовать куда более совестливо, осмотрительно и требовательно к самому себе. В его нынешнем восприятии любое чужое неодобрение или мимолетный упрек казались невыносимым, болезненным ударом по самолюбию. Наверное, именно этот внутренний надлом и заставлял его в последнее время всё чаще уходить в себя, замыкаться в личных переживаниях и искать уединения.

В кабинете профессора, где еще пахло крепким кофе и стерильностью, собрались ключевые участники ночного события. Завязался неторопливый, но чрезвычайно напряженный разговор.

— Уважаемые коллеги, — взял слово Наим Сафарович, нарушив затянувшуюся паузу. — С вашего позволения я хотел бы устроить небольшую ментальную проверку для нашей амбициозной молодежи. Проверим, так сказать, их логику и академические знания. Вот тебе, Тилек, вопрос на засыпку, над которым стоит крепко подумать.

Наим Сафарович поудобнее устроился в кресле и продолжил:

— Итак, восстановим хронологию. К нам в клинику доставили двух безвестных пострадавших. Из-за того, что до начала экстренного вмешательства мы так и не смогли установить их личности, истории болезни были оформлены в спешке, и пациентов обозначили сухими кодами: «неизвестный №1» и «неизвестный №2». Неизвестного под первым номером оперировал лично Кубат Бакирович, а спасением второго пострадавшего занималась моя хирургическая бригада. Всё верно? Я ничего не путаю?

В ответ на этот вопрос Тилек лишь молча и согласно кивнул головой, внимательно слушая старшего коллегу.

— Пойдем дальше, — методично развивал свою мысль Наим Сафарович. — Пострадавший, которого оперировали мы, скончался прямо на операционном столе. Он умер в ходе вмешательства из-за тяжелейших, абсолютно несовместимых с жизнью множественных повреждений органов груди и живота. Это медицинский факт. Его уцелевший, здоровый головной мозг экстренно изъяла ваша бригада и ювелирно пересадила в свободную черепную коробку того пациента, которого оперировал Кубат Бакирович. Всё именно так и происходило? — вновь адресовал он вопрос притихшему Тилеку.

— Да, Наим Сафарович. Всё именно так и было, слово в слово, — негромко подтвердил ассистент.

— А теперь слушай внимательно то, что следует из этого дальше. Буквально час тому назад вы благополучно сняли своего пациента с операционного стола, и в настоящую минуту он находится в реанимационном блоке.

Старший хирург резко повернул голову в сторону анестезиолога и переспросил её, желая расставить все точки над «i»:

— Бакыт Капаровна, ответьте, пожалуйста: этот ваш подопечный в данный момент жив?

— Тьфу-тьфу, как бы только не сглазить... — тихо отозвалась она, суеверно постучав по подлокотнику. — Да, на данный момент он жив. Нам удалось полностью стабилизировать сердечную деятельность, показатели в норме, а функцию дыхания за него сейчас выполняет аппарат искусственной вентиляции легких.

Бакыт Капаровна ответила быстро и уверенно, даже не осознавая в тот миг, что своими же словами заводит логику ситуации в глухой, неразрешимый тупик и допускает серьезную ментальную оплошность.

— Вот теперь я окончательно ничего не понимаю, — Наим Сафарович победоносно обвел взглядом присутствующих. — Посудите сами, коллеги. Вы в один голос авторитетно утверждаете, что пациент под кодовым именем «Неизвестный №2» скончался на моем операционном столе, и его истерзанное тело мы с чистой совестью списали в морг. Но при этом вы с не меньшей уверенностью заявляете, что его главный орган — головной мозг — продолжает жить и функционировать, пусть и в чужой телесной оболочке, находясь под неусыпным контролем аппаратов в реанимации. Получается парадокс!