Ашимов И.А. – Трансплантация тела: Кто я, когда разум просыпается в чужой плоти? (страница 3)

«Уважаемый доктор!

Позвольте выразить Вам слова искренней, безмерной благодарности за Ваше отзывчивое сердце и высочайшее хирургическое мастерство. Моё уважение к Вам безгранично: Вы в буквальном смысле совершили невозможное — вернули к жизни Салиха Айкенова, фактически пересотворив его заново. На подобное до Вас не отваживался ни один хирург в мире.

Я хочу от всего сердца поблагодарить Вас за те бесконечные бессонные ночи и полные тревоги дни, которые Вы провели у постели своего пациента, неустанно вселяя в него хрупкую надежду и возвращая утраченное желание жить. Прежде я лишь на страницах книг встречала утверждения о том, что люди, выбравшие стезю хирурга, должны быть готовы к ежеминутному самопожертвованию, колоссальным физическим нагрузкам, психологическому давлению и смертельному риску. Теперь же я воочию убедилась, что такие самоотверженные люди существуют в реальности. Вы — выдающийся учёный, настоящий Мастер своего дела и тонкий психолог, способный заглянуть в самые потаённые уголки человеческой души.

Вы даже представить себе не можете, каким неимоверным упрямством и непреклонной упорностью обладает Ваш пациент Салих. Судьба никогда не была к нему благосклонна, жизнь жестоко ломала его. И всё же я свято верю, что он отыщет в себе внутренние резервы и обязательно пойдёт на поправку.

Низкий Вам поклон за то, что Вы подарили новую жизнь человеку, который мне бесконечно дорог. Пусть Всевышний хранит Вас и Ваших близких!

С наилучшими пожеланиями, Лира Лим».

Кто жив? Кто мертв?

Наши дни. Поздний вечер. В одной из восьми операционных клиники экстренной хирургии залиты ярким светом два соседних стола. Здесь идут параллельные операции. Склонившись под бестеневыми лампами, работают две хирургические бригады, одну из которых возглавляет профессор Каракулов.

На его операционном столе лежит молодой человек, получивший тяжелейшую черепно-мозговую травму в автомобильной катастрофе. Его личность, как, впрочем, и личность второго пострадавшего, доставленного вместе с ним, к этому моменту установить не удалось. Именно поэтому в приемном покое в графу «Фамилия И.О.» историй болезни медики наспех внесли безликие записи: «неизвестный №1» и «неизвестный №2».

Осколки свода черепа аккуратно извлечены, черепная коробка вскрыта. Профессор, обернувшись к своему молодому ассистенту Тилеку, с особым пафосом, не скрывая восхищения и глубокого волнения, произнес: — Вот оно, святая святых человеческого существа, величайшее чудо и подлинная гордость природы, именуемая головным мозгом.

Справившись с нахлынувшими чувствами, он заговорил вновь: — Эта серая, податливая ткань — самая таинственная субстанция в организме. Её справедливо считают зеркалом внутреннего мира человека, вместилищем его скорби и радости, упований и горьких разочарований, гениальных прозрений и фатальных ошибок…

Стоя у изголовья распростертого на столе пациента, Каракулов полностью погрузился в свои мысли. Мозг… Во всей Вселенной это самая высокоорганизованная материя, которую принято называть «обителью сознания». Самой природой он защищен и опекаем куда сильнее, нежели любые другие органы человеческого тела. В любой критической ситуации организм до последнего пытается протежировать мозг, отдавая ему приоритет и направляя повышенные порции крови, кислорода и питательных элементов… И всё же мозг — это загадка, которую он сам вряд ли когда-нибудь сможет окончательно разгадать и познать.

Ведь абсолютное большинство людей даже отдаленно не представляют себе, насколько колоссально сложно устроен человеческий мозг. Это венец творения Природы, её неоспоримый триумф.

— А знаешь ли ты, какой в нем заложен незадействованный потенциал? — вновь обратился профессор к Тилеку. — Ведь всё остальное в нашем теле по сравнению с ним — не сложнее детского конструктора. Меня искренне восхищает тот факт, что число потенциальных межнейронных связей здесь в разы превышает количество атомов во всей видимой Вселенной. Это число выражается единицей с несколькими миллионами нулей.

— Но… всегда существует это «но», — Каракулов на какое-то время замолчал и, задумчиво простояв так около пяти минут, продолжил. — С другой стороны, именно создав мозг, Природа сначала смогла восхититься собственным творением, а затем, посредством того же мозга, убедилась в обратном — в конечной уязвимости и хрупкости созданного ею мироустройства. Как по-твоему, почему?

Не дожидаясь ответа от растерявшегося ассистента, он сам же и ответил: — Природа осознала, что в конечном итоге этот Мир угаснет. Это неизбежный результат и следствие безжалостного второго закона термодинамики: зарождение, развитие, расцвет, затем регресс и, наконец, полный распад. Вот в чем кроется истинная трагедия! — воскликнул профессор. — Природа умеет дорожить своим высшим творением, именно поэтому она надежно заточила мозг в замкнутую костяную броню, стремясь уберечь его от любых случайных или намеренных повреждений. К сожалению, даже эта броня не всегда спасает. Как не спасла она и этого несчастного, — с глубокой скорбью в голосе резюмировал он.

— Да-а-а. Картина, прямо скажем, неутешительная, — констатировал Каракулов после того, как детально исследовал рану, а точнее — то, что еще уцелело от органа. Параллельно он осторожно удалял кашицеобразную кровяную массу, в которую превратилась практически вся правая гемисфера мозга.

В подобных ситуациях нейрохирурги выносят однозначный вердикт — размозжение мозга. При такой степени повреждения мозговая ткань настолько искорежена и разрушена, что надеяться на восстановление её структуры, а уж тем более прежней деятельности, попросту бессмысленно.

— Итак, мой юный друг! Мозг, как ты сам видишь, полностью разрушен. Это дает нам, увы, стопроцентное основание бесславно и досрочно завершить нашу операцию. Мы здесь абсолютно бессильны.

Профессор замолчал и после тяжелой паузы тихо заговорил, словно рассуждая сам с собой: — Вот так и получается: хирургия способна на многое, но она не всемогуща и имеет свои жесткие пределы. Жаль, невыносимо жаль! Этот юноша уже не жилец на этом свете. Но посмотрите, — он обратился к притихшим помощникам и анестезиологу, — как безупречно он сложен и развит! Какая великолепная мускулатура, какой торс… Настоящий голливудский герой, эдакий Джеймс Бонд, который словно прилег отдохнуть на минуту после очередного спасения человечества. Да и сердечная деятельность еще вполне сохранна.

Вся бригада машинально перевела взгляд на мерцающий монитор кардиоскопа. Сердце ровно и ритмично выписывало свои зеленые кривые, а цифры на табло упрямо демонстрировали стабильное пульсовое давление.

— Неужели это действительно финал и ничего нельзя предпринять? — без конца задавал он себе один и тот же вопрос.

Было очевидно, что Каракулов глубоко уязвлен, пребывая в состоянии отчаяния и мучительной нерешительности. Внешне его внутреннее состояние выдавало себя: профессора буквально душила острая жалость к безвестному пациенту, смешанная с горьким осознанием собственного бессилия сотворить спасительное чудо.

— Кто этот незнакомец? Кем он был в той, прошлой жизни, о чем грезил и мечтал, пока рок не забросил его на мой операционный стол? — размышлял доктор.

Крепкое, атлетическое телосложение, ухоженная внешность, аккуратная благородная бородка — всё это подсознательно наводило на мысль, что перед ними лежит личность глубокая и одухотворенная.

— Может, он талантливый художник? Или мой коллега-ученый? А вдруг поэт или священнослужитель? Каракулов вдруг поймал себя на мысли, что за всю свою многолетнюю практику он никогда прежде не задавался подобными вопросами. Обычно ему было абсолютно всё равно, кто именно скрывается под стерильными простынями на его столе — высокопоставленный чиновник или бездомный бродяга, дряхлый старик или безусый юнец, мужчина или женщина. В операционной пациент существовал для него исключительно как безликий объект хирургического рукоделия: анатомические слои, ткани, пересеченные сосуды и нервные стволы, шов, еще один шов, отрезать, пришить, инструменты, инструменты… С самими людьми он знакомился лишь во время утренних обходов, когда те уже находились в реанимационных палатах или отделениях.

Таков был строго заведенный им многолетний порядок: ассистенты готовили больных, он выполнял основную работу, реаниматологи выхаживали, а лечащие врачи доводили дело до выписки. Организационные моменты и личностные детали пациентов его попросту не занимали.

Но в этот раз привычный алгоритм дал сбой. Обычно, наложив последний шов, Каракулов стремительно отходил от стола, сухо бросая бригаде дежурное «спасибо!». Сейчас же он почему-то медлил, явно пребывая в глубоком смятении. На его лице читалась не просто жалость, а какое-то странное, несвойственное ему замешательство.

Вся операционная бригада застыла, теряясь в догадках: что происходит с шефом и чего ждать от него в следующую секунду? «Видимо, стареет наш Кубат Бакирович, — подумала Ася, бессменная операционная сестра профессора, долгие годы проработавшая с ним плечом к плечу. — Сентиментальным становится, сердобольным». Ей почему-то вспомнился Юлий Цезарь — она как раз находилась под сильным впечатлением от недавно прочитанной книги «Жизнь двенадцати Цезарей». Наверное, великий диктатор пребывал в точно таком же фатальном ожидании, когда стоял у берегов Рубикона, мучительно решая: стоит ли его легионам переходить эту черту или лучше отступить? Девушке никогда раньше не приходило в голову, что Цезарь, казавшийся ей эталоном абсолютной решительности на грани безумства, в моменты крайнего отчаяния тоже мог проявлять слабость и колебаться.