Ашимов И.А. – Киберфилософия биокомпьютера: метафизическая вертикаль разума (страница 3)

Путь этой научной идеи и последовавшей за ней гипотезы не был прямым и стремительным. Все началось с долгой череды встреч, глубоких бесед и напряженных дискуссий с их создателем — профессором Кубатом Бакировичем Каракуловым. Мне, как журналисту, не было нужды прибегать к художественному вымыслу или наделять героя какими-либо искусственными чертами. Он стоит перед нами — человек дела, чей разум пребывает в постоянном движении. Мы знаем, что в таинстве творчества неизменно участвуют абстрактная логика, полет воображения, интуитивное прозрение и накопленный опыт. Но как именно шестеренки этого механизма приходят в движение? По каким неписаным правилам мозг ищет и выдает единственно верное решение? В моей профессиональной практике я часто стремлюсь разгадать истинную суть людей, отыскивая в них те грани, что обычно ускользают от поверхностного взгляда.

Вот сама хроника событий. Скромный, внешне тщедушный и порой кажущийся безучастным к мирской суете ученый обладал редким даром неустанного труда; десятилетиями он вел свои поиски в тишине кабинетов. И вот настал день, когда он с облегчением подвел черту под масштабным исследованием. Распечатанная и бережно прошитая рукопись легла в папку, которую он отнес в Академию наук для строгой экспертизы и обсуждения. Ожидание затянулось: то ли у маститых ученых не хватало времени, то ли сама концепция формирования научно-мировоззренческой культуры оказалась слишком сложной для мгновенного восприятия. Вопросов к его теории возникало больше, чем находилось ответов, и для детального изучения труда была созвана специальная комиссия. Лишь спустя два месяца Каракулова пригласили на заседание.

На это собрание попал и я, получив приглашение от пресс-службы Академии. В зале присутствовал цвет науки: суровые естественники, прагматичные технологи и вдумчивые гуманитарии. Свою речь Каракулов начал торжественно, ощущая на плечах всю тяжесть и значимость момента — ведь он выступал в святая святых научной мысли. Однако вскоре его уверенность начала таять, и доклад зазвучал робко. Он кожей чувствовал волны скепсиса и холодного недоверия, исходившие от аудитории; лица присутствующих выражали лишь вежливое равнодушие. Горько осознавать, что плод твоих многолетних раздумий встречает лишь ледяное спокойствие тех, чьего признания ты так ждал. Закончив выступление, Каракулов выглядел совершенно опустошенным; его взгляд, устремленный куда-то вверх, выдавал крайнюю степень рассеянности. Было очевидно: его не поняли. Но было ли это неспособностью понять или нежеланием вникать? Желающих выступить — будь то с острой критикой или словами поддержки — в зале не нашлось.

— Что ж, в таком случае позвольте огласить наш вердикт, — прервал тишину председатель комиссии. Обратившись к Каракулову, он произнес: — Безусловно, ваша идея небезынтересна. Однако, к вашему несчастью, еще в 1986 году Роберт Стернберг представил миру концепцию, аналогичную вашей. Полагаю, вы об этом просто не знали.

На мгновение воцарилась тяжелая тишина, сменившаяся гулом голосов и обрывочными репликами, к которым ученый уже не прислушивался. Даже примирительный тон председателя не мог смягчить удар. Комиссия признала, что автор предложил верный теоретический принцип, связывающий популяризацию, концептуализацию и философизацию науки, но…. Председатель многозначно оглядел зал и резюмировал: — Мы рекомендуем вам продолжать изыскания. Удачи.

Собрание завершилось. Я попытался получить комментарий у председателя, но он лишь нехотя бросил в микрофон, что комиссия не усмотрела в работе принципиально нового подхода. Я и сам поначалу хотел задать автору множество вопросов, но, видя его состояние, отказался от этой затеи. Надежды на живой авторский комментарий не оправдались. Работа была объявлена «первым вариантом», требующим дальнейшей доработки.

У выхода из здания мне удалось догнать известного философа Саткеева. На мой вопрос о работе Каракулова он ответил философски: — Кубат Бакирович — ученый универсального склада, и мысль его здравая. Глобальный кризис мировоззренческой культуры — реальность, и поиск выхода из него всегда актуален. В его докладе есть и рациональное зерно, и новизна. Каракулов не из тех, кто отступает, так что время расставит всё по местам. Не станем предвосхищать будущее…. С этими словами Саткеев поспешил к ожидавшему его автомобилю.

Сам Каракулов поначалу поддался сомнению: неужели он действительно лишь повторил путь Стернберга?. Возможно ли такое роковое совпадение? Он перечитывал труды западного коллеги снова и снова, вникая в каждую строчку. И вскоре осознал: при внешнем сходстве тематики — формировании научного мировоззрения — их идеи принципиально разнятся по содержанию и методологии. Стернберг строил триадную теорию интеллекта на компонентах, опыте и контексте. Каракулов же предлагал триаду из популяризации, концептуализации и философизации самой науки. Сходства не было, но комиссия, облачившись в маску беспристрастия, уже вынесла свой суровый приговор.

Оспаривать вердикт Академии казалось делом немыслимым. Заступников в тот час не нашлось. Даже те, кто слыл либералами и радетелями за науку, промолчали. Одни остались равнодушны из-за неспособности оценить масштаб и перспективу идеи, другие, вероятно, были ослеплены завистью, третьи просто закрыли разум от понимания.

Мир рухнул. Каракулов покидал зал с чувством глубокого унижения и звенящей пустоты в душе. Его терзала мысль о том, что он стал объектом насмешек в глазах коллег. Не в силах смириться с произошедшим, ученый ушел в добровольное изгнание, месяцами ведя жизнь отшельника на своей даче. Его можно было понять: холодное неприятие окружающих часто заставляет новатора замкнуться в собственной скорлупе. Как правило, после такого удара новые идеи больше не поверяются миру. Но время, как известно, великий целитель.

Доклад Каракулова в Академии

Наступление шестидесятилетия стало для Каракулова долгожданным рубежом. С каким нескрываемым нетерпением он предвкушал этот возраст! Достижение пенсионного порога открыло ему легитимную возможность оставить формальные обязанности, чем он незамедлительно и с искренним облегчением воспользовался. Оставив службу и оформив документы, он окончательно перебрался на дачу, где для него началась пора подлинной, ничем не стесненной интеллектуальной свободы. Там, в добровольном отшельничестве среди любимых книг, он прерывал свое уединение лишь в случаях крайней необходимости.

Его будни подчинялись строгому творческому ритму: утренние часы неизменно отдавались работе за компьютером; после обеда следовал моцион по «профессорской тропе» — как окрестили его привычный маршрут соседи; а вечером он вновь погружался в мир цифр и букв, засиживаясь до глубокой ночи. В коротких перерывах он перечитывал плоды своих трудов, оставляя на полях рукописей важные ремарки.

В этой тишине и уединении мир его необычных идей обретал плоть и кровь, даруя ученому тонус, радость и душевную опору в житейских невзгодах. Каракулов давно жил непоколебимой уверенностью в том, что сумеет доказать правоту своей концепции. И вот, когда теоретическое обоснование на базе его научной идеи и ряда новооткрытых принципов было завершено, он решил вновь предстать перед судом академической общественности. Теперь на повестке дня стояло не просто изложение идеи, а полноценная защита научной гипотезы.

Как хронист этих событий, я не мог остаться в стороне. Спустя несколько лет я вновь оказался в стенах Академии наук, на этот раз движимый исключительно профессиональным интересом. Актовый зал был переполнен: иерархия научного мира соблюдалась неукоснительно — центральные ряды занимали академики, за ними располагались члены-корреспонденты, далее профессура, а галерку штурмовала жадная до знаний молодежь. После соблюдения всех формальностей президент Академии Сарматов объявил начало слушаний. Он сообщил, что по инициативе нескольких отделений — от общественных наук до медико-биологических — сегодня будет представлена гипотеза Кубата Бакировича о философизации науки как смысловом стержне культуры.

Каракулов стремительно поднялся на трибуну — время наложило на него свой отпечаток: он поседел, стал более сутулым, но в движениях его сквозила решимость. Надев очки и окинув затихшую аудиторию внимательным взглядом, он начал свою речь. Это был, пожалуй, самый виртуозный и глубокий доклад, который мне довелось слышать за всю мою долгую практику посещения научных форумов. Часто бывает, что выступающий ходит кругами вокруг скудного набора мыслей, заставляя слушателей скучать и отключаться. Но здесь всё было иначе.

На зал обрушился мощный интеллектуальный поток: стройная система парадоксальных, но логически безупречных выводов рисовала путь от первоначальной идеи к зрелой гипотезе, за которой уже явственно проступали контуры самобытной научной теории. Каракулов говорил ровно и внятно, однако перенасыщенность текста сложнейшей терминологией, казалось, воздвигала стену между ним и частью аудитории; многие понятия были для присутствующих внове. Завершил он свое выступление признанием, полным достоинства и скромности, отметив, что эта работа — плод многих лет жизни, и хотя она еще требует детальной верификации, он берет на себя смелость представить её коллегам.