Ашимов И.А. – Киберфилософия биокомпьютера: метафизическая вертикаль разума (страница 4)

Реакция высокого собрания оказалась обескураживающе сдержанной, почти как и в первый раз. Зал не взорвался ни критикой, ни вопросами. «Какое-то досадное недоразумение», — в сердцах шепнул мне сидевший рядом Умар Талипов, преданный ученик профессора. Но в воздухе на этот раз не чувствовалось былого яда — исчезли цинизм и злорадство, сопровождавшие его прошлые неудачи. Я фиксировал происходящее в блокноте: поздравления от академиков Даникеева и Кокнарова прозвучали крайне буднично, почти формально.

Трудно сказать, чем была вызвана эта сдержанность. Возможно, мэтров сложно удивить, но почему молчала молодежь? Ведь выдвижение обоснованной гипотезы — это всегда тектонический сдвиг в науке, громкая заявка на триумф. Было очевидно, что работа Каракулова абсолютно актуальна и своевременна в рамках современной постнеклассической парадигмы. Признание его заслуг едва ли поколебало бы авторитет Академии.

Перед автором теперь лежали два пути: либо, отчаявшись достучаться до коллег, оставить этот труд и уйти в иные сферы исследований, либо, выдержав паузу, предпринять финальное усилие и окончательно доказать свою правоту, не выходя за рамки академической этики. Пока же ситуация оставалась в состоянии зыбкой неопределенности.

Научное открытие Каракулова

Профессор Каракулов всегда отличался склонностью к внутренней обособленности; в его жизни редко выпадали мгновения, когда он решался обнажить перед окружающими свое истинное лицо, строй мыслей, глубинные убеждения или потаенные страсти. Однако на сей раз, как выяснилось, он все же переступил через природную скрытность. Мне всегда было в высшей степени любопытно наблюдать, как в характере одного и того же исследователя уживаются робость и беспримерная смелость. Вероятно, истоки ученой робости следует искать в ощущении недостаточной доказательности труда, в то время как смелость, напротив, питается абсолютной уверенностью в верности избранного пути и неоспоримости аргументов. Несмотря на свою замкнутость, профессор по праву считался одним из наиболее ярких умов с поразительно широким кругозором, что и послужило основанием для его избрания в ряды Академии наук.

С моей стороны, как журналиста, было бы упрощением утверждать, будто лишь одно упрямство Каракулова проложило ему путь к триумфу. Когда ученый продвигается к истине методично, выверяя каждый шаг — не вслепую и не по наитию, а с твердой научной убежденностью, — успех становится закономерным итогом. Именно тогда я инициировал собственное журналистское расследование, стремясь понять, как его идеи резонируют в научном сообществе за пределами академических стен. Спустя считанные дни страницы газет запестрели откликами. Палитра мнений была пестрой: от восторженных похвал до едкой критики. В частности, известный биолог Исманов выступил с резким опровержением, хотя при внимательном прочтении становилось очевидно: оппонент попросту не уловил сути выдвинутой гипотезы. Впрочем, подобные дискуссии лишь подтверждают старую истину — серьезная работа всегда вызывает бурю. Позже у нас еще будет возможность коснуться этого вопроса более обстоятельно.

То памятное заседание в Академии наук прошло подчеркнуто буднично, почти апатично. Было заметно, как сильно это задело Каракулова: поспешно одевшись, он немедленно уехал на дачу, впав в очередную крайность — полное отрешение от мирской суеты и научной иерархии. О чем он сокрушался в те две-три недели добровольного затворничества, какие мысли переплавлял в своем сознании, оставаясь недоступным для дискуссий? На мои неоднократные просьбы об интервью он отвечал отказом, ссылаясь то на безмерную занятость, то на полное отсутствие интереса к обсуждению научных проблем с кем бы то ни было.

Однако, чем настойчивее были его отказы, тем сильнее разгорался мой профессиональный азарт — такова уж природа журналистики. На протяжении нескольких месяцев я собирал сведения по крупицам, опрашивал коллег и даже сумел встретиться с двумя его учениками, молодыми сотрудниками его лаборатории. От них я узнал, что Каракулов не просто вернулся к делам, но взвинтил темп работы всей лаборатории до предела. Внешне он выглядел бодрым и по-хорошему одержимым; он словно перестал замечать любые выпады в адрес своих прежних идей и гипотез. Мне показалось, что он обрел новую интеллектуальную сверхзадачу и стал её верным рабом. Мои ожидания подтвердились: с раннего утра в лаборатории кипела напряженная экспериментальная деятельность. Несмотря на лихорадочный ритм, работа велась с безупречной методичностью — так, по крайней мере, утверждали его ученики. Ощущал ли он в тот момент, что грандиозное открытие уже ждет его за следующим поворотом мысли?

В гостях у Каракулова на его даче

Миновало несколько месяцев, прежде чем мне удалось вновь испросить аудиенции у создателя научной идеи и гипотезы. Наконец, Кубат Бакирович уступил моей настойчивости и пригласил меня на свою дачу.

Усадьба притаилась в предгорьях, всего в получасе езды от городской черты, в месте необычайной, почти первозданной красоты, где величие гор встречается с рокотом рек. Стоял конец мая. Природа пребывала в своем апогее: все вокруг утопало в сочной зелени, а воздух был пропитан терпким, пьянящим ароматом весеннего цветения. Дом расположился на пологом склоне, по правую сторону от грунтового серпантина, уходящего выше к перевалам.

Издалека он производил впечатление изящного средневекового замка. По углам симметрично возвышались две пары массивных каменных башен с узкими бойницами, увенчанные остроконечными пирамидальными кровлями. Эти четыре башни были соединены между собой высокой, четырехметровой крепостной стеной с характерными зубцами, очерчивая строгое прямоугольное пространство. В самом центре этой импровизированной цитадели высился двухэтажный каменный дом, чья высокая крыша также имела форму пирамиды.

Издали силуэты кровель дома и башен невольно вызывали ассоциации с пирамидами Хеопса. Дача Каракулова была совершенно уникальна и узнаваема: самая настоящая крепость, выверенная до последнего камня.

Въехав в дачный поселок, я набрал его номер. Профессор уже ждал меня у ворот. Вблизи ощущение неприступности этого места стало абсолютным. Монолитные каменные стены, башни с прорезями бойниц, небольшие окна самого дома — всё это навевало мысли о безопасности и полном отчуждении от внешнего мира.

— Кубат Бакирович, зачем вам такая суровая архитектура? — не удержался я от вопроса, едва мы обменялись приветствиями. — Что заставило вас воздвигнуть подобный бастион?

— Я, скорее, современный отшельник, — с легким смешком отозвался Каракулов. — Ценю тишину, уединение и, как видите, даже успел немного одичать.

В этот момент где-то глубоко в душе у меня возникла щемящая нота. Я поймал себя на мысли, что и сам не прочь «одичать» подобным образом: скрыться от бесконечных забот, пустой суеты и изматывающей лени. Как верно заметил профессор — стать отшельником, чтобы в тишине собрать воедино разрозненные мысли и осмыслить то, что годами гложет и не дает покоя.

Именно здесь наступает пора «собирать камни». В ту минуту я почувствовал искреннюю зависть к Каракулову — человеку высокого духа и исключительной проницательности. В безмолвии этого кабинета, отринув мирские тревоги, можно творить бесконечно. Вот он, идеальный хронотоп для предельных свершений творца.

Глядя на его владения, я увидел профессора в новом свете. Кто, если не он, способен довести свою мысль до открытия? Кто еще сможет покорить такие высоты в науке и обрести подлинное признание, реализовав себя в творчестве до остатка? Кто, если не он, достигнет той самой желанной самодостаточности?

Признаюсь честно: я завидовал ему глубоко и искренне. Ведь когда-то я и сам грезил о том, чтобы целиком посвятить себя литературному труду. Но вечно чего-то недоставало: то времени, то подходящей обстановки, то мешали непредвиденные обстоятельства. И вот, та юношеская мечта вновь напомнила о себе в этой каменной тиши крепости Каракулова.

Ежедневно экраны телевизоров, газетные полосы и, в особенности, бесконечные ленты социальных сетей обрушивают на нас лавину заголовков о великих свершениях в самых разных областях знания. Порой не слишком искушенные в сути вопроса журналисты раздувают до масштабов мировой сенсации рядовое событие, а нечто по-настоящему судьбоносное, напротив, оставляют без должного внимания. Тем не менее, неоспоримым фактом остается то, что двигателем прогресса выступают творцы, совершающие интеллектуальные прорывы.

Научная идея и, в еще большей степени, научная гипотеза являются, по сути, официальной заявкой на статус первооткрывателя. Именно таким исследователем был профессор Каракулов. Как уже отмечалось, научное открытие — это вершина мирового признания и значимости. Но кто они, эти люди, сумевшие взрастить идею до гипотезы, ставшей предвестником новой истины? Каков их человеческий и научный облик?

— Должен признаться, мой путь в академическую науку начался довольно поздно, — вспоминал профессор. — Долгое время я практиковал как хирург в самом глухом, отдаленном районе страны. Мне было уже под тридцать, когда я поступил в клиническую ординатуру на кафедру хирургии. Завершив её досрочно, я остался там в качестве ассистента. Тогда мне и посоветовали обратить взор на научные изыскания.