Ашимов И.А. – Киберфилософия биокомпьютера: метафизическая вертикаль разума (страница 5)

Пройдя суровую школу районной медицины, я всегда сохранял живой интерес к биомедицине — тем фундаментальным пластам, на которых покоится искусство врачевания: патофизиологии, биохимии, биофизике. Моя задумка исследовать границы функциональной дозволенности и пределы переносимости хирургических вмешательств с позиций клинической физиологии далеко не всегда встречала понимание у коллег. Однако я проявил настойчивость.

Каракулов не собирался останавливаться на достигнутом. Будучи по натуре человеком глубоко мыслящим и проницательным, он понимал: то, что он нашел, требует не просто огласки, а безупречного доказательства новых научных принципов. Он не спешил делиться промежуточными результатами в академических кругах, предпочитая действовать наверняка. Та лихорадочная деятельность, что развернулась в его лаборатории, лишь укрепляла мою уверенность: верная тропа к истине им наконец нащупана.

Весь этот процесс выглядел крайне необычно, почти парадоксально. Сначала — долгие месяцы тишины, медленного созревания и раскачки, а затем — внезапный, почти неистовый ритм экспериментов. Подобному феномену я нахожу лишь одно логическое объяснение: к моменту своего памятного доклада в Академии наук Каракулов уже внутренне завершил процесс кристаллизации идеи. Его гипотеза была не просто предположением, а зрелым плодом, готовым сорваться с ветви познания.

Вглядываясь в линию жизни профессора, я осознал, что технология научного творчества — это великое таинство, которое, вероятно, навсегда останется загадкой для стороннего наблюдателя. Возникают десятки вопросов «почему», когда пытаешься проследить логику судьбы ученого. Посудите сами: более двадцати лет Каракулов отдал клинической и экспериментальной хирургии, еще десятилетие посвятил клинической физиологии, а последние пятнадцать лет целиком посвятил себя философии.

И здесь он проявил себя в двух, казалось бы, разных, но глубоко связанных ипостасях. Во-первых, как создатель «философии предостережения», анализирующей последствия бесконтрольного внедрения сверхновых технологий. Во-вторых, как мыслитель, разработавший концепцию формирования и эволюции научно-мировоззренческой культуры человека. Таков был масштаб его личности — путь от скальпеля к чистому разуму.

Беседа с Каракуловым о научном открытии

Меня как журналиста занимал глубоко человеческий, почти психологический вопрос: каков будет градус волнения в кулуарах Академии наук, когда профессор Каракулов решится заявить о своем научном открытии? Впрочем, предсказать реакцию было нетрудно: любое подлинное новаторство неизбежно сталкивается с глухим сопротивлением.

Академическая среда редко прощает тех, кто посягает на привычную картину мира, заставляя пересматривать устоявшиеся догмы. Далеко не каждый носитель высокого звания готов усмирить уязвленное самолюбие или отринуть ложную гордыню ради истины. В этом свете то ледяное безразличие, с которым был встречен доклад Каракулова, обретало для меня вполне осязаемые причины.

Тех, кого всерьез задела научная идея и гипотеза профессора, оказалось немного, но они были весьма влиятельны. Однажды в частной беседе за пределами академических стен один почтенный ученый заметил мне: «Летопись науки подтверждает: чем значительнее масштаб идеи, тем больше у неё не только сторонников, но и явных недоброжелателей.

Членам Академии подчас не чуждо тщеславие, а их карьерные пути порой вымощены не только талантом, но и вполне земными слабостями. Отношение титулованных мужей к своим менее прославленным коллегам — докторам и профессорам — бывает предвзятым, несправедливым, а подчас и беспощадным. И если они ошибаются в своих суждениях, то лишь потому, что остаются людьми, подвластными зависти, ревности и эгоизму».

Сам же Каракулов, казалось, возвысился над этими страстями. В тишине его кабинета мы пили чай, и беседа наша текла неспешно.

— Видите ли, — рассуждал он, — когда я завершил обоснование своей гипотезы, я осознал, что подошел к самому порогу. Установление интеллектуальных связей между категориями, которые прежде считались изолированными, и есть момент рождения научного открытия. Это как цепная реакция в сознании.

— Позвольте уточнить, — перебил я, — в чем же коренное преимущество вашего подхода? Означает ли это, что традиционные методы обучения безнадежно устарели и имеют крайне низкий коэффициент полезного действия?

— Именно так, — подтвердил профессор. — Человечество накопило колоссальные знания, природа наделила нас мощным мозгом, но нам катастрофически не хватает эффективного инструментария. Мы не умеем в сжатые сроки интегрировать огромные массивы тематической информации так, чтобы они трансформировались в качественный мыслительный продукт, определяющий не только интеллект, но и само поведение человека.

Наш разговор затянулся на добрых два часа; за это время мы, кажется, опустошили целый самовар. Напоследок я приберег вопрос, который не давал мне покоя:

— А как же та резкая критическая статья профессора Исманова? Вы не ответили на неё.

— О, я так и думал, — тонко улыбнулся Каракулов. — Полагаю, именно этот публичный выпад, а не прохладный прием в Академии, подстегнул ваш журналистский интерес. Я прав?

— В некоторой степени, да, — признался я.

— Послушайте, я не счел нужным вступать в полемику с человеком, который даже не потрудился вникнуть в суть моей теории. Его претензии поверхностны и лишены фундамента. С кем мне спорить? О чем дискутировать? Время — самый беспристрастный судья, оно всё расставит по своим местам. Бороться и доказывать свою правоту нужно на этапе поиска, до признания. Но когда идея уже обрела плоть научного открытия, споры теряют смысл. Истина начинает говорить сама за себя.

Исчерпав темы для долгой беседы, мы вышли на свежий воздух. Прямо перед крепостью, по ту сторону дороги, круто уходила ввысь величественная гора, густо поросшая кустарником. По её склону, разрезая пространство зигзагами, тянулась узкая тропинка.

— Взгляните, вон та тропа зовется «профессорской», — произнес Каракулов, указывая рукой на склон.

— Отчего же такое название? — полюбопытствовал я.

— Для меня это стало своего рода священнодействием. Каждый вечер, когда солнце начинает клониться к закату, я поднимаюсь по ней к самой вершине. Затем забираю левее, дохожу до дальней сопки и спускаюсь обратно к дороге, замыкая круг у своих ворот.

— Стало быть, она «профессорская» потому, что именно ваши шаги проложили её в камне и траве?

— Выходит, что так. О, впрочем, — Каракулов мельком взглянул на циферблат, — близится час моего вечернего моциона. Не желаете ли составить компанию?

Я невольно последовал его примеру и посмотрел на часы: стрелки замерли на отметке восемнадцать. Почему бы и нет? Прогулка обещала быть приятной.

С несколькими короткими остановками, во время которых наш разговор не прерывался, мы одолели подъем. С вершины горы открылась панорама, от которой захватывало дух: дачный поселок лежал как на ладони, тонкая нить реки блестела внизу, а дороги и далекие сопки, окружавшие долину, создавали ощущение бескрайнего простора. Отсюда, сверху, замок Каракулова выглядел еще более живописным и монументальным.

— Знаете ли, — негромко проговорил профессор, — когда я поднимаюсь сюда один, я часто ложусь на траву и подолгу всматриваюсь в чистое, как родниковая вода, небо. Там, в этой бездонной синеве, порой можно разглядеть образы собственного детства...

Внимательно осмотрев его владения с этой высоты, я вновь обратил внимание на странную, почти мистическую архитектуру его убежища. Четыре башни по углам, крепостная стена и дом в центре — всё это складывалось в законченный, полный символизма образ. В моей голове невольно возникла параллель с устройством храма царя Соломона: в самом сердце — алтарь, защищенный стенами и угловыми башнями. В этом виделось некое иносказание — молитвенное общение жрецов древности в святилище алтаря перекликалось в моем сознании с современным «квантовым» диалогом ученого с новыми цифровыми сущностями, рожденными его разумом.

«Тяжела доля первопроходца», — размышлял я на обратном пути. Как непросто прокладывать тропы в неизведанных землях науки, продираясь сквозь тернии чужой зависти, ледяное равнодушие и стену непонимания коллег. Всё, что стоит за научной идеей и гипотезой профессора — это плод изнурительного, до седьмого пота, труда. Это результат тех редких мгновений озарения, когда ученому удается на краткий миг узреть сокрытое от всех и совершить то, что иным оказалось не под силу.

Задача нас, летописцев науки и журналистов, — высветить истинную роль такого творца в акте открытия. Нам надлежит увидеть и явить миру его талант, глубину познаний, несгибаемое упорство и дар мыслить планетарными масштабами. Важно показать, как человеческий мозг дотягивается до самых потаенных уголков природы и тончайших струн души, проявляя смелость в утверждении нового.

С этими мыслями я возвращался в город. Мне думалось о том, что Каракулов подобен скакуну, чей бег долго сдерживали. Наука давалась ему легко, словно по наитию, но признание в ней путь к нему прокладывало долго и трудно. Обладая незаурядными способностями и феноменальной продуктивностью, он обрел статус первооткрывателя лишь на исходе шестого десятилетия. И прежде чем ступить на свой нынешний, философский путь, он успел оставить яркий след в иных областях знания, где успех его был не менее значительным.