Ашимов И.А. – Дервиш XXI века. Личность философа в деталях (страница 6)

Теперь, когда он уже не хирург, а философ, оборачиваясь назад, он понимает, что раньше он спасал тело, то теперь — смысл. И в этом нет разрыва, а есть развитие. Он понимает, что скальпель и мысль — это два инструмента одной работы. Один работает с плотью, другой — с истиной. Он оказывается на границе - между жизнью и смертью, между знанием и незнанием, между уверенностью и сомнением. И именно здесь формируется его окончательный образ. Человек, который прошёл через профессию как через испытание, не растворился в ней, но вынес из неё опыт предела, то есть, что не принадлежит ни одной системе.

Вот-так поиск глубинных смыслов привел его к философии. Между тем, это прорыв к более глубокому пониманию мира и себя. Если Николай Амосов о хирургах говорил, что они лучшие из врачей, так как они ближе к смертям, то сейчас он может говорить о том, что «философы – лучшие мыслители, ибо, всегда близки к проблеме истины и смысла». Когда он начал вплотную вникать в дебри философии, анализировать, делать выводы, а позже уже писать философские тексты о философии хирургии, ему казалось, что он просто поменял инструменты: если раньше он вскрывал и сшивал раны, ткани, органы, теперь — вскрывал и сшивал смыслы, если раньше он искал патологию, теперь — иллюзии, искажения, заблуждения.

Вот-так приходило к нему новый интервал абстракции и ощущение того, что всё же, между хирургией и философией больше общего, чем кажется. Обе требуют точности, обе не прощают фальши, обе сталкиваются с конечностью, обе могут привести к прозрению. В своей докторской диссертации по философии он сформулировал тезис о том, что настоящий хирург — это тот, кто умеет резать, не теряя сострадания, а настоящий философ — это тот, кто умеет мыслить, не теряя человечности. В этот момент он понимал, что он больше не боится быть ни тем, ни другим. Он — между и, возможно, именно там, в этом «между» — он был самым настоящим собой – предельно живым и нужным.

Сейчас ему вспоминается, почему выбрал специальность хирурга, взял в руки скальпель. Может с уверенностью сказать, что в хирургии он прозрел настоящую драму вокруг борьбы человека за жизнь, а также прочувствовал весь драматизм борьбы человека против смерти. Кем он был тогда? Просто хирургом или же философом? Лишь с вероятностью он может сказать, что он был тем и тем. Став философом, он уже мог на философском уровне оценить не только свой выбор, но и свое первое ощущение и восприятие смерти в анатомическом зале, где истина пахла формалином и кровью, но была ближе, чем во всех трактатах.

В хирургии, в операционной он был настоящим, до боли живым. Уже потом, разрабатывая философию предела он во всей глубине понял, что прошёл через горнило непростых испытаний и вынес оттуда не только знания, профессиональную культуру, но и жажду смысла. И в этом не было его отречения от хирургии, а было ее продолжением, но в новом, безусловно, высоком и широком познавательном поле. По его мнению, хирургия и философия — не противоположности, а родные формы обращения с истиной. В хирургии он учился видеть патологию и удалял ее, а в философии он учился видеть ложное и исправлять искажения. Если в первом случае он спасал тело, то во втором — смысл. В обоих случаях он был на границе: между жизнью и смертью, между знанием и незнанием, между уверенностью и сомнением.

Отсюда можно сделать вывод, пусть и пафосное: «Хирург — это специалист-философ, вооружённый скальпелем, у которого нет права на ошибку и времени на рефлексию, но есть долг не навредить ни телу, ни душе». В этом контексте, скальпель и мысль — два лезвия одного ножа. Если в хирургии хирург идет по границе допустимого и исправляет телесные искажения, то в философии философ идет по грани различимого, исправляя искажения мыслей. То есть и в том, и в другом случае оперируется смысл.

Вот-так, перед нами уникальный и универсальный ученый, который не удовлетворяется ни медицинской, ни физиологической науками. Это ученый обладающим всем признаками настоящего ученого – интроверсией, интуитивностью, аналитичностью. Это личность, существующая на границе дискурсов, ибо, он мыслит не только понятиями, но и образами. Он не доверяет одной логике, но и не отказывается от нее. Это личность, который прошел путь: от переживания себя к объяснению себя к выражению себя к осмыслению самого процесса понимания.

В мире существуют люди, чья жизнь складывается под давлением обстоятельств, и существуют те, чья судьба постепенно выстраивается вокруг некоего внутреннего центра — скрытого, не всегда осознаваемого, но устойчивого. Философ-дервиш относится ко второму типу. Однако это состояние не было изначальным. Он возникал постепенно — через сомнения, через внутренние надломы, через опыт несоответствия самому себе. Он долгое время он жил в режиме адаптации. Но внутри сохранялось едва уловимое напряжение — ощущение, что он не совпадает с собственной ролью.

Постепенно к нему приходит понимание настоящего дервиша: свобода не равна произвольности. Свобода — это способность удержаться от того, что разрушает внутреннюю целостность. Его путь – путь философа-дервиша определяется границами, которые он не устанавливал сознательно, но которые не может нарушить. Эти границы сужают пространство, но делают его ясным. Так возникает различие между двумя формами свободы. Первая — внешняя, зависящая от условий, возможностей, социальных рамок. Вторая — внутренняя, связанная с целостностью личности. Первая может изменяться. Вторая либо присутствует, либо утрачена. И именно вторая становится для него определяющей.

Дервиш не следует внешней логике поведения. Его путь определяется внутренним движением. Его решения могут казаться непонятными, но в них есть своя последовательность — скрытая, но строгая. Философ-дервиш постепенно начинает узнавать в этом образе себя. Он не противопоставляет себя миру. Он просто не растворяется в нём. Его свобода лишена демонстративности. Она не требует подтверждения. И здесь проявляется ещё одна грань дервишества. Дервиш — это не только странник, но и человек внутреннего труда. Труда постоянного, незаметного, лишённого внешнего признания. Труда по удержанию собственной целостности.

Перед нами не просто ученый, который не верит в окончательные истины, в завершенные теории, в закрытые системы. Он существует в особом режиме мышления: не утверждать, а прояснять; не завершать, а открывать; не объяснять окончательно, а удерживать смысл в движении. В этом контексте, философ-дервиш — это ученый по призванию, который превратил свою жизнь в бесконечный поиск истины, балансируя между логикой и интуицией, между интроверсией и иррационализмом.

§2. Философ-кочевник смыслов.

Алтарь операционной: Переход от физиологии тела к метафизике смысла

.

Путь философа-дервиша никогда не укладывался в прямую линию. Его жизнь не разворачивалась по привычной схеме — от точки к точке, от этапа к этапу, от достижения к достижению. Напротив, она напоминала движение по сложной траектории, где каждый шаг был одновременно и уходом, и возвращением. Переход от хирургии к науке, от физиологии к философии, от философии к писательству не был последовательным развитием. Это было внутреннее кочевание. Он словно переходил из одной интеллектуальной комнаты в другую, не задерживаясь надолго, но унося с собой свет предыдущей.

По сути, это была особая форма существования - поиск равновесия через смену рамок мышления. Когда одна система переставала удерживать его, он переходил в другую. Причем, не из любопытства, а из необходимости. Так постепенно оформилось ключевое для него понятие - личностная навигация. Он не двигался по заранее заданной карте, а сам создавал её в процессе движения. Каждый поворот требовал перенастройки — мышления, чувств, представлений о себе. Он не следовал пути, а прокладывал его и в этом прокладывании использовал свой главный инструмент — интеллект. Но не как дар, а как усилие.

Со стороны было странным его кочевание не только из одной сферы познания в другую, из одного профиля деятельности в другую, но и кочевание из одной системы в другу. Поведение – «встать, выдохнуть и уйти» стало для него рутинной. Так было, когда он ушел с должности первого проректора Института усовершенствования врачей, так было когда покинул должность начальника отдела естественнонаучных и гуманитарных наук Национальной аттестационной комиссии, так было, когда ушел с должности заместителя директора Национального хирургического центра. Метафорически, в нем жил дервиш, преданный своей дороге, перемене, не смене декораций, а смены профиля деятельности и стратегии жизни.

Он сам признавался, что перемена сфер деятельности и мышление стало для него формой принуждения к цельности. Когда внутренний мир распадался на фрагменты, он собирал его силой мысли. Когда исчезала опора, он создавал её логикой. Его интеллект не был спокойным течением, а был работой. Работой по удержанию себя. Если смотреть на его жизнь извне, она выглядит цельной и даже впечатляющей. Достижения, степени, звания, научные школы, признание — всё это создает иллюзию завершенности. Но если смотреть изнутри, становится видно иное - это не завершённая конструкция, а процесс самосборки. И потому его можно назвать не просто учёным, не просто философом, а интеллектуальным дервишем или иначе кочевником смыслов.