Ашимов И.А. – Дервиш XXI века. Личность философа в деталях (страница 5)

К тому времени он понимал, что самое дорогое у человека – это жизнь. И главный завет клятвы Гиппократа – сохранить жизнь больного, бороться против смерти. Вот почему его выбор остановился на специальности хирурга. Выбор этот был не столько рационален, сколько интуитивен. Его привлекает сама природа этой профессии — непосредственная, почти ручная борьба за жизнь человека. В хирургии нет дистанции: здесь всё решается сейчас, здесь человек стоит лицом к лицу с пределом. Хирургия для него стала не просто ремеслом, а пространством предельной ясности. Здесь невозможно лгать. Здесь каждое движение имеет цену. Здесь ошибка не абстрактна, — она имеет имя, тело, судьбу.

В семидесятые годы, работая хирургом в районной больнице, а позже в восьмидесятые в столичном хирургическом центре, он погружается в человеческое тело, как в сложный текст. Став одним из ведущих хирургов, кому было оказано доверие более двадцати лет руководить хирургической кафедрой для усовершенствования хирургов, понял, что хирургия для него было, есть и останется настоящем призванием. Нет нужды повествовать о хирургической деятельности этого профессионала высокой пробы, ибо, задачей стоит – прояснять детали личности как философа.

Итак, циклы, курсы, лекции, семинары, показательные операции и так почти тридцать лет жизни и практики. Но однажды в нем происходит сдвиг. Он начинает слышать не только тело, но и смысл. Каждая операция перестаёт быть только медицинским актом, а превращается в диалог с жизнью, с судьбой, с пределом человеческого существования. И тогда возникает вопрос, который уже невозможно игнорировать: а что, если тело — это текст, а хирург — его читатель? И если так, то достаточно ли просто «читать» через скальпель? Или необходимо понимать?

Внутри него начинает расти потребность в другом языке — языке смыслов. Он всё чаще задаёт себе вопросы: почему мы лечим тело, но не исцеляем человека? в чём смысл спасения? Этот переход не происходит мгновенно. Он накапливается и однажды он понимает: его движение к философии — это не бегство от медицины, а её продолжение. Позднее он скажет: «Хирургия — слишком серьёзная специальность, чтобы доверять её только хирургам. Философия хирургам нужна также как бестеневая лампа над операционным столом, освящая уже морально-этические пределы и риски». В этих фразах уже звучала философия.

В своей капитальной монографии “Диалог с самим собой” и трехтомнике “Биофилософия” он напишет о том, что, если раньше он вскрывал ткани, то теперь — смыслы. Если раньше искал патологию в теле, то теперь — искажения в мышлении. И тогда между хирургией и философией исчезает пропасть. Обе дисциплины требуют точности. Обе не прощают фальши. Обе работают на границе. Он формулирует для себя внутренний закон: хирург должен уметь резать, не теряя сострадания, а философ — мыслить, не теряя человечности. И именно в этом «между» он впервые ощущает подлинную целостность.

В этот период к нему приходит понимание, что он — не только хирург и не только философ. Он — переход. Со временем он всё яснее осознаёт, что его выбор хирургии был связан с желанием прикоснуться к предельной драме жизни. Он видел борьбу человека за существование, чувствовал напряжение между жизнью и смертью. Уже потом, став философом он разработает континуум-концепцию АнтиЖизни как состояния существования без подлинной жизненности и АнтиСмерти как преодоления биологического конца через клонирование, регенерацию и перенос сознания. Так он станет неким стражем пределов бытия.

Он вспоминает анатомический зал — место, где истина была лишена абстракции. Там она пахла формалином и кровью, но была ближе, чем во многих философских трактатах. Он понимал, что умирание — это процесс. Не мгновение, а постепенное угасание. Сердце может остановиться, но мозг ещё жив. Мозг может угаснуть, но тело ещё функционирует. Где проходит граница? Этот вопрос не был теоретическим. Он был практическим. И каждый раз, стоя у операционного стола, он сталкивался с этим пределом. Здесь он впервые философски обосновывает необходимость смены пассивного врачебного девиза Гиппократа «Не навреди!», на активный девиз «Спаси обреченного!». Это пришло к нему из-за философского осознания возможностей новых технологий в медицине. Эти мысли изложены в ряде трехтомников «Философия медицины», «Гуманитарные технологии в технологизированной медицине».

Позднее, знакомясь с философией, он встречает идеи, которые пытаются объяснить смерть. Одни утверждают, что она придаёт жизни смысл. Другие, что она его уничтожает. Но для хирурга эти споры звучат иначе. Он знает цену времени. Знает цену ошибки. Он знает, что иногда между жизнью и смертью лежит несколько минут и рука. Он как хирург спас свыше трех тысяч людей и каждый случай был для него встречей с пределом. Но со временем для него возник новый вопрос: достаточно ли этого? Можно ли считать спасение тела окончательной победой?

На этом фоне, ему показался просто кощунством такое явление как эвтаназия, утверждающая новую идеологию - смерть становится проектируемым феноменом. Свет увидел ряд обличительных, по сути, книг: «Смерть! Прошу не опоздай», «Как умирать? По новому или по старинке?», ряд монографических его работ: «Кибернетическая биовласть», «Смерть как проектируемый феномен». В этих книгах он впервые создает Манифест против использования медиков в реализации добровольной смерти. Об этом будут сообщения в СМИ, Конгрессах, конференциях.

Некогда академик Николай Амосов писал: «Хирурги – лучшие из врачей, так как они ближе к смертям». Да. Он прав. Хирурги как никто знают то, что умирание - это не точка мгновенного исчезновения жизни, а процесс, растянутый во времени. Сначала останавливается сердце, потом угасает дыхание, потом клетки мозга начинают гибнуть одна за другой. В какой момент заканчивается жизнь и начинается смерть? Когда останавливается сердце, но мозг ещё работает, когда прекращается активность коры, но ствол мозга ещё функционирует, когда последняя клетка теряет способность к метаболизму. И на этом сверхкоротком периоде хирург пытается использовать каждый шанс на то, чтобы вернуть жизнь человеку. Такие мысли изложены в ряде книг: «Грани отчаяния», «Рискология», «Нерегламентированная безопасность». Квинтэссенция его медико-физиологических идей – попустительство смерти – это предательство и эвтанизация в чистом виде, а главная цель общества – переформатировать направление в пользу компенсационной медицины.

Вместе с тем, он все глубже начинает понимать то, что хирургия не всесильна в условиях развития компенсационной медицины. Вопрос о пределах хирургии постепенно разрушает прежнюю уверенность. Он начинает отходить от хирургии - не сразу, не резко, а постепенно. Он уходит не от профессии, а от её ограничений. Его переход в философию — это внутренний прорыв. Это попытка расширить границы понимания – от «кровавого» подхода к физиологической коррекции и компенсации, а оттуда к философском подходу к процессу лечения вообще.

Если в молодости его называли нигилистом — за прямоту, за отказ принимать условности, то тогда его начали называть «человеком наоборот» из-за того, что избегает того, что приносит выгоду. Но в действительности это не отрицание ради отрицания, а это поиск. Он отказывается от успешной медицинской карьеры не потому, что разочаровался в медицине, а потому, что не захотел терять себя. Особенно остро это проявляется в девяностые годы, когда в медицину приходит рынок. Гуманизм уступает место расчёту. Пациент превращается в источник дохода. В хирургию хлынули мошенники, ловкачи и пройдохи. Он не может принять это. И уходит. Не из слабости, а из невозможности предать внутренний закон.

Вот-так он уходит, чтобы сохранить себя как врача. Он понимает, что лучше оставить профессию, чем потерять её смысл. Позднее он скажет, что хирургию о считал святой, а операционную воспринимал как алтарь, где он жертвовал собой — нервами, силами, сомнениями. И именно оттуда он вынес главное - жажду смысла. В этом контексте, философия, куда он переместился становится продолжением этого опыта. Теперь он работает с другим материалом — с идеями, иллюзиями, заблуждениями. Но принцип остаётся тем же - исправлять искажения.

В двухтысячные годы он постепенно отдалялся от скальпеля, все больше погружаясь в философские идеи, концепции, теории. Так постепенно сам становился мыслью, но с памятью боли и ответственности. То есть осознавал, что больше не хирург, но он всё ещё тот, кто помнит, что каждое прикосновение — это присяга, а потому продолжал мыслить в сфере философии с такой же решительностью и ответственностью как хирург, но как хирург в операционной постепенно учился обращаться с мыслями без права на излишнюю поспешность, соблюдая принцип глубокого сострадания, жертвенности, человечности.

Так или иначе его переход из медицины в философию был внутренним прорывом, но не бегством от нее. Этот тезис ключевым образом определяет в какой-то мере уникальность его пути, представляя жизненный выбор не как отступление или уклонение от трудностей, а как фундаментальный акт самопознания и следования глубинному внутреннему зову. Действительно, будучи опытным практическим хирургом, доктором медицины, заслуженным врачом, прошедшим путь от районной хирургии до многолетней педагогики хирургии на кафедре для усовершенствования хирургов страны, наперекор медицинской и педагогической карьере, что у него была примечательной и рисовалось на горизонте еще ярче, он меняет медицину на философию.