Ашимов И.А. – Дервиш XXI века. Личность философа в деталях (страница 3)

И здесь возникает главный парадокс. Создав автопортрет — «Моя тень», «Я-концепцию» он пытался, но не смог до конца понять себя. От того и вечная тоска и какое-то чувство вины. Он терялся в догадках: откуда они? Где-то в глубине души жили сомнения. Да. В свое время так и не смог переубедить академическое сообщество сохранить русский язык как язык науки, то есть не покидать русскоязычное пространство для науки страны. Да. В свое время не смог переубедить научно-медицинское сообщество наладить системное противодействие тенденциям снижения гуманитарного потенциала медицины и здравоохранения. То есть не игнорировать советскую модель здравоохранения в стране. Да. В свое время, не смог доступно и результативно переубедить общество о грядущих угрозах и вызовах современности, пережив в душе «трагедию Кассандры».

Ему казалось, что вроде многого достиг, понял, принял. Но чувство того, что самопознание не завершилось, а лишь углубилось, сохранилось. Его «Я» продолжает ускользать и тогда становится ясно, что его философия — это не ответ, а форма бесконечного вопроса. Он пишет, чтобы зафиксировать себя во времени, чтобы не исчезнуть полностью. Но даже текст не гарантирует сохранения. Он может быть не прочитан, либо не понят, либо понят иначе. И в этом — тихая трагедия его мышления. Вот-так, он на своем примере дает миру понять, что трагедия такого типа как «неосознание происходящего» характерно для абсолютного большинства людей и в этом его гамлетовская трагика судьбы. Эти мысли звучат в его книгах «Моя тень», «Я – это Я».

В жизни он искал не только смысл и истину. Он искал преображение. Он хотел стать больше, чем был - преодолеть свою тень, но в этом стремлении он пришел к неожиданному выводу - тень нельзя уничтожить. С ней можно только жить. И, возможно, именно поэтому он выбрал одиночество. И тихий голос философа-дервиша говорит: только в этом одиночестве, в этом напряжении мысли, человек находит либо свой свет либо свою тьму. В этом контексте, уже не кажется странным его призывы к людям «Позвольте себе немного одичать», «Вслушивайтесь в самого себя в тишине совести», «Почувствуйте человеческую ношу долга и ответственности».

Общеизвестно, личность не существует вне социального зеркала. Человек видит себя в отражениях других людей, в их реакциях, в их признании или молчании. Но бывает так, что это зеркало оказывается искажённым или слишком холодным. Тогда между человеком и обществом возникает расстояние, которое трудно преодолеть. Именно такой опыт постепенно складывался в жизни философа-дервиша. Переживание застенчивости, ощущение чуждости и внутренней социальной неприспособленности сформировали у него двойственную реакцию. С одной стороны, из-за комплекса неполноценности он остро нуждался в признании, в подтверждении своей значимости, а с другой — интуитивно избегал среды, где это признание должно было происходить.

Так, возможно, в этом парадоксе возникло у него внутреннее напряжение, почти незаметное со стороны, но определяющее многие его поступки. Оно проявлялось в сомнении «не занял ли чужое место?» даже тогда, когда был избран академиком. Оно проявлялось в склонности к конформизму, в стремлении не вступать в открытые конфликты, в осторожности, это и соглашательство, и покладистость. В глубине души жила боязнь вызвать неприязнь или отторжение. Поэтому баланс между стремлением к признанию и готовностью принять его так и не сложились. Это было его болью и страданием. Для него дислексия плюс комплекс неполноценности и малодушие стали не виной, а бедой человека. Отсюда понятно его сознательный выбор одиночества.

Перед нами человек, который еще с детства и юности одновременно нуждался в людях и не мог быть среди них так, как принято. Это был внутренний разрыв — желание принадлежать и невозможность быть «как все». Одиночество в этой ситуации стало не только защитой, а стало способом самосохранения. Именно здесь его «тень» приобрела новое измерение. Она перестала быть только внутренним психологическим феноменом и превратилась в социальную тень — пространство несовпадения между «Я» и «другими». В этом несовпадении постепенно оформился один из фундаментальных мотивов всей его философии: «человек зависим от признания, но обречён на неполное признание». И, возможно, именно в этой трещине между потребностью и невозможностью возникает как страдание, так и развитие личности.

Важен здесь и сам аналитический ход, к которому он приходит позже: комплекс неполноценности может выступать не только как травма, но и как адаптационный механизм. Он позволяет человеку сохранять своё место в социальной системе, но ценой внутреннего самоограничения. У философа-дервиша действительно наблюдался дефицит социального внимания. Однако не менее верно и то, что он сам нередко избегал этого внимания. Он чурался публичности, лишних чествований, наград, званий и должностей. С течением времени в его жизни произошёл один из тех поворотов, которые кажутся окружающим странными, но внутренне оказываются закономерными.

Трудно представить человека, который большую часть жизни посвятил борьбе за признание, научный статус, звания, место в академической иерархии, и вдруг однажды отказывается от всего этого. Причём не из-за поражения и усталости, а из-за неожиданно ясного понимания того, что многое из того, что казалось важным, на самом деле эфемерно. Представьте картину: известный учёный, имя которого упоминается в научных новостях, человек, занимающий значимые позиции в академической структуре страны, в ранге главного ученого секретаря, а затем вице-президента, внезапно покидает эту систему. Он уезжает в свой замок в горах и начинает жить так, словно десятилетия гонка за степенями, титулами и вакансиями были лишь длинным эпизодом, почти недоразумением.

Окружающие называют это чудачеством. Но те, кто понимает природу этой личности, видят в этом не случайность, а логическое завершение внутреннего пути. Это было пробуждение, отказ от иллюзий, отказ от социальных правил, которые он никогда по-настоящему не принимал. Со временем он понял одну важную вещь - настоящая свобода для человека науки и творчества начинается не с контроля над другими, а с контроля над собой — над своими желаниями, амбициями, страхами, над той внутренней пустотой, которую многие пытаются заполнить внешними достижениями. В этом поступке проявилась сущность философа-дервиша. Он пришёл к убеждению, что стремление к чрезмерно насыщенной и внешне успешной жизни не всегда свидетельствует о силе и яркости личности. Иногда это лишь признак глубокой внутренней их неуверенности. Поэтому переход к упрощенной жизни оказался для него не поражением, а самым разумным решением зрелого человека.

Социальный мир, как он наблюдал его, построен на культе усложнения. Это бесконечная выставка чужих успехов, где каждый демонстрирует тщательно отредактированную версию своей жизни. Иллюзия становится нормой. Человек начинает служить тому, во что вложил силы - престижу, статусу, репутации, символам признания. Научная среда, особенно академическая, не исключение. Дресс-код науки, ученые степени, титулы, борьба за влияние, скрытые интриги — всё это неизбежно влияет на свободу и достоинство настоящего исследователя.

Философ-дервиш со временем начал понимать зрелость иначе. Не как способность произвести впечатление, а как способность освободиться от зависимости от впечатлений. Он пришёл к выводу о том, что люди настолько заняты собственными тревогами и комплексами, что редко действительно замечают друг друга. Возможно, именно поэтому он выбрал проактивную жизнь, в которой отсутствует зависимость от чужого внимания, одобрения и поддержки. Он постепенно отдалился от интриг, имитаций и вынужденных компромиссов, которыми часто насыщена научная среда. И это было не бегство, а освобождение.

Давно известно, что чем больше зависимостей у человека, тем меньше у него свободы. Философ-дервиш всегда тяготел к простоте. Его жизнь строилась на собственных силах, и именно этим он гордился. Если в молодости он стеснялся своей простоты и относительной бедности, то с возрастом начал видеть в этом даже достоинство. Он всё больше склонялся к своеобразной диогеновской честности — жизни без масок и демонстраций. Он понял: человек, не зависящий от публичной репутации, не боится её потерять. Когда-то он стремился к признанию, участвовал в гонке за статусом, доказывал свою профессиональную значимость. Вот-так со временем всё это растворилось, освободив огромный запас внутренней энергии для настоящего творчества.

После ухода в тишину его жизнь, безусловно, изменилась. Потребности стали минимальными, почти аскетическими. Энергия ума и воли была направлена на творчество и философскую работу. Это означало радикальное переосмысление самой идеи успеха. Люди знают, что даже сделав в области философии три научных открытий мирового порядка он не стал носится с ними как с драгоценной торбой. Что такое успех? Его ответ оказался неожиданным - успех — это степень автономии человека. Когда человек отсекает лишнее, он получает возможность сосредоточиться на действительно важном. Для философа-дервиша этим важным фактором стала работа мысли в тишине и осознание конечности собственной жизни. Простая жизнь не означала отказа от амбиций, а означала изменение их смысла - не владеть больше, а быть свободнее. Не производить впечатление, а создавать ценность. Не кичится своими достижениями, а превзойти самого себя. Не накапливать богатство, а накапливать опыт, знания и мудрость.