Асхат Гадеев – Человек, проживший тысячи жизней. Книги 1-3: «Узел», «Проводник», «Паника в корнях» (страница 4)

Он не просто посещал миры – он грабил их. И добычу приносил в свою основную реальность, как пират, украденные сокровища. Это стало самым сладким. Он был живым контрабандистом, провозящим через границу миров бесценный груз – чужой опыт.

Он ловил себя на том, что его руки в момент мытья посуды вдруг совершали стремительный, точный взмах поварского ножа – трюк из ветки шефа, – и ломтик помидора падал в салат идеальным, бумажно-тонким полупрозрачным веером. Катя, увидев это, замирала на секунду: «Откуда ты так научился?». «Интернет», – бросал он, наслаждаясь её лёгким, неподдельным восхищением и своим тайным превосходством.

На важных переговорах, когда оппонент пытался давить цифрами, из него вдруг вырывалась спокойная, убийственно точная фраза о волатильности рынка редкоземельных металлов – знание, выуженное из памяти геологоразведчика. Коллеги и конкуренты начинали смотреть на него с новым, настороженным уважением. Он видел этот взгляд и чувствовал холодный восторг: они и не подозревали, что имеют дело не с человеком, а с целым консилиумом экспертов в одном лице.

Даша в истерике не хотела надевать колготки? Он, не задумываясь, запускал сложный ритуал из ветки многодетного отца: три смешных стишка, строгое лицо «полковника», а потом неожиданное щекотание – и дело было сделано. Он видел в её глазах замешательство: папа был прежним, но в нём вдруг обнаруживался бездонный арсенал незнакомых, но почему-то работающих уловок.

Даже тело начало меняться. Мышцы помнили напряжение скалолаза, осанку военного корреспондента, привыкшего не сутулиться под обстрелом. Он становился не просто Алексей. Он становился Алексеем-Совокупным, Алексей-Амальгамой. И этот процесс был упоителен. Мир его идеальной жизни был холстом, а он теперь имел в распоряжении не одну жалкую кисть, а целую мастерскую, набитую инструментами, красками и приёмами, украденными у десятков версий самого себя. Каждый день был возможностью блеснуть новой гранью, удивить, поразить, победить. Это была игра в Бога, где он был и творцом, и зрителем собственного триумфа.

Он чувствовал себя сверхчеловеком, титаном, вобравшим в себя опыт десятков судеб. Его собственная, когда-то идеальная, но пресная реальность стала лишь удобной, ухоженной гаванью, из которой он выходил в плавание за сокровищами. Возвращался всегда легко, с чувством приятной усталости и переполненности впечатлениями. Казалось, так может длиться вечно.

Именно эта уверенность и погубила его. Ветка геолога манила его снова. Там была не только свобода, но и особая, мужская ясность отношений, дружба с Санькой, которая прошла через долгие годы. Он нырнул туда снова, словно в любимую книгу на нужной главе. Но на этот раз всё пошло иначе. В этой реальности назревал кризис. Их партия должна была уходить на сложный, рискованный маршрут. Санька, его друг, был против – чутьём старого волка он считывал опасность. Но начальник партии, здоровенный буровик по прозвищу Медведь, настаивал. Возник спор, перешедший в громкую, пьяную ссору у костра.

Алексей-геолог (а в этой ветке он был именно им – упрямым, принципиальным) рвался идти, чтобы доказать свою правоту. Он видел во сне славу открытия. И в этот момент наш Алексей, наблюдавший со стороны, как зритель в театре,не выдержал.

Он не просто смотрел. Онвмешался. Не физически – его тело в той реальности спало в палатке. Но его сознание, его воля, закалённая опытом десятков жизней, сжалась в твёрдый, острый кристалл решения. Он не просто знал, что поход закончится обвалом и гибелью Саньки. Он помнил это, как отчётливый, уже прожитый кошмар из одного из предыдущих, поверхностных «нырков» в эту реальность. И он не мог этого допустить.

Сосредоточив всё своё «я», он не стал выбирать другую развилку. Он попыталсяпереписать сцену внутри этой. Он силой своей воли, своим чужеродным, посторонним знанием, попытался заставить того, спящего Алексея-геолога, принять другое решение. Уступить. Остаться.

В мире что-то хрустнуло, сухо и болезненно, будто ломался позвонок у вселенной.

Алексей-геолог проснулся в холодном поту. Не своим голосом, голосом со сдвоенным тембром, он сказал: «Ты прав. Не пойдём. Будем ждать смены группы». Это был момент слома. Алексей не выбрал ветку. Он согнул её. Он совершил насилие над судьбой другого себя. Онприсвоил себе его выбор и его ответственность.

И мир той ветки восстал. Когда наш Алексей решил вернуться, его отшвырнуло как будто ударной волной. В висках забил молот, а перед глазами поплылиощущения того другого: тупая ярость от собственной слабости, гнетущее чувство предательства по отношению к самому себе. Он чувствовал, как тот, геолог, ненавидит чужеродное присутствие, сломавшее его волю.

С нечеловеческим усилием Алексей выдернул себя обратно. Возвращение было рваным, окровавленным. И тут началасьржавчина.

Сначала – протечки, мелкие и безобидные, как первые капли перед ливнем.

Катя, разливая суп, вдруг спросила: «А помнишь, как ты тогда чуть не подрался с тем пилотом в баре? Молодой был, чуть нос не разбили». Алексей замер с ложкой на полпути ко рту. Голова мгновенно услужливо подкинула картинку: липкая стойка бара где-то под Внуково, лицо пьяного авиатора, его собственная рука, сжимающая бутылку за горлышко, и дикая, животная ярость в груди. Ярость из жизни механика. Этого не было здесь. Никогда.

– Какого пилота? – пробормотал он.

Она нахмурилась, будто пытаясь поймать убегающую мысль, и махнула рукой. – Да неважно… Показалось. Бред какой-то.

На работе молодой стажёр, подавая ему на подпись документы, ляпнул с дурацкой улыбкой: «Алексей Петрович, а у вас почерк как у аптекаря или врача. Такой… хирургический». Почерк у него в этой реальности был размашистым, небрежным. Но в ветке художника-графика он годами вырабатывал тот самый, убористый, корявый, «аптекарский» почерк. Словно тень той привычки легла на бумагу на секунду, и стажёр её уловил.

Потом пошли запахи. Идя по своему же чистому, пахнущему моющим средством подъезду, он вдруг, на полном дыхании, ловил стойкий аромат скипидара и масляной краски – мастерская художника. Или едкую сладость дешёвого портвейна, вперемешку с вонью бомжатского подвала – шлейф из самой тёмной ветки. Запахи возникали на два-три вдоха и растворялись, оставляя после себя тошнотворный осадок.

Однажды утром он не смог завести свою машину. Не потому, что она сломалась. А потому, что его руки, его собственные руки, на автопилоте потянулись не к кнопке стартера, а куда-то под панель, ища несуществующую механическую педаль сцепления и рычаг «механики». Память тела из жизни таксиста или того же механика на миг перезаписала текущую. Он сидел, сжав кулаки на руле, пока приступ чуждой моторной памяти не отпустил.

Мир его идеальной жизни, этот вылизанный до блеска макет, покрывался потёками и разводами чужого опыта. Как будто кто-то взял кисть, окунул её в грязные воды всех его отвергнутых судеб, и начал брызгать на холст его нынешнего существования.

Сначала он думал, что сходит с ума по-новому. Что мозг, перегруженный впечатлениями, начал давать форматированный бред. Но была в этих «протечках» зловещая уместность. Они не были случайными. Пилот – к механику. Почерк – к художнику. Запах краски – снова туда. Это было похоже на утечку данных. Его потаённая, сворованная библиотека жизней начала синхронизироваться с основной, и файлы путались.

И самое жуткое – он видел, как на это реагируют другие. Как в глазах Кати, коллег, даже случайных прохожих мелькало на секунду то самое «показалось». Они чувствовали фальшь. Считывали его внутреннюю раздвоенность, его перенасыщенность чужим. Он был не стабильным атомом своего мира, а инородным телом, и реальность начинала его отторгать самыми простыми способами – через бытовые глюки, через сбои в памяти близких.

Вернуться в «идеальную» ветку становилось всё труднее. Как будто плёнка реальности в том месте задубела, покрылась липким налётом чуждой кармы. Теперь требовалось усилие, почти физическое, чтобы прорвать эту плёнку. И каждый раз, возвращаясь, он находил новые трещины в своей некогда безупречной жизни.

Он сформулировал для себя первое и единственное правило, узнанное ценой шока:Нельзя решать за другого себя. Потому что, сделав это, ты не становишься ему чужим. Хуже. Ты становишься должником. Ты берёшь на себя груз последствий его выбора в его мире. Ты оставляешь в той реальности часть своей кармы – клейкий, чужеродный след. И та реальность, этот живой, сложный организм судьбы, начинает этот след «отторгать», выталкивать, но одновременно и тянуть обратно, как магнитом, потому что теперь ты ей что-то должен. Ты нарушил баланс. И платить придётся невозможностью легко уйти, нарастающим сопротивлением среды, медленным, но верным заражением всех своих миров чужой, непрожитой, украденной болью.

Ржавчина точила не границы. Она точила его самого. Уверенность и всесилие смыло ледяным потом прозрения. Он больше не картограф. Он браконьер, оставивший кровавый след в заповеднике чужих судеб. И теперь обитатели заповедника вышли на охоту.

Глава 4. Обрезчик кармы.

Ржавчина проедала не только обои его идеальной жизни. Она точила его изнутри. Перемещения, ещё недавно напоминавшие лёгкое плавание между мирами, стали похожи на попытку проползти по заваленному щебнем тоннелю. Каждый «нырок» давался с усилием, а возвращение – с тупой, нарастающей головной болью и привкусом железа на языке, будто он грызл собственные капилляры.