Асхат Гадеев – Человек, проживший тысячи жизней. Книги 1-3: «Узел», «Проводник», «Паника в корнях» (страница 3)

Инстинкт, древний и неумолимый, подсказывал: если он сейчас не вырвется, не сломает эту хрустальную клетку, то через десять лет будет уже поздно. Он не умрёт. Он окаменеет. Станет прекрасной, идеальной статуей самого себя, из глаз которой будет смотреть в никуда лишь тихий, безумный от ужаса вопль. И этот вопль никто, даже он сам, уже не услышит.

Тихий щелчок в висках прозвучал не как инструмент, а как насмешка. Дар был не ластиком. Он был стирательной резинкой, которая стирала не только ошибки, но и сам холст, оставляя после себя лишь чистый, белый, бесполезный лист.

Он хотел вернуть не идеал. Он хотел вернутьжизнь. Ту, другую. Ту, где пахло полем, а не полиролем для мебели. Где боль была острой, а радость – не отлаженным механизмом, а диким, неконтролируемым всплеском.

В висках загудело сильнее, отзываясь на его жажду. Не на конкретное желание «исправить», а на смутную, тёмную тоску по чему-то настоящему, даже если оно будет с болью, с риском, с грязью.

Алексей поставил кружку. Звук был идеально глухим, каким он может быть только в идеально выстроенном мире, где даже акустика подчинена его воле. Казалось, даже воздух здесь поглощал шумы, как дорогой ковёр.

«Ладно, – подумал он, глядя в тёмное окно, где отражалась его слишком правильная, слишком спокойная жизнь-бутафория. – Хватит латать дыры. Пора искать новые миры».

И впервые он стал искать «щелчок» не для того, чтобы что-то подправить в текущем дне. А для того, чтобы шагнуть в сторону от накатанной колеи. Куда угодно. Лишь бы не было так тихо.

Он сосредоточился. Не на пятне от кофе, не на детали интерьера. Он сосредоточился наощущении иного. На желании не «как лучше», а «как иначе». На памяти о том, как пахнут жаркие рельсы на загородной платформе, и о том, как ветер бьёт в лицо на высокой скорости.

Мир дрогнул. Не с коротким щелчком, а с долгим, низким, воющим скрипом, будто огромная, ржавая дверь в подсознании вселенной медленно, со скрежетом, поползла в сторону. За ней было не «лучше». За ней былонеизвестно. И от этого у Алексея, впервые за многие недели, по-настоящему забилось сердце.

Глава 3. Ржавчина на ветвях.

После первых робких шагов в соседние реальности на Алексея нахлынула вторая, куда более мощная волна эйфории. Страх растворился без остатка, сменившись азартом первооткрывателя. Он больше не был «корректором», латающим дыры. Он сталкартографом невиданных земель. Его собственная жизнь, во всём её изводящем постоянстве, превратилась лишь в стартовую точку, «ноль» на карте бесконечных вариантов.

Искание «иного» стало новым, пьянящим наркотиком. Алексей научился не настраиваться на конкретную деталь, анырять – отталкиваться от текущей реальности, как от края бассейна, в тёмную, густую воду возможного. Сначала в развилки недавние, словно тренируясь плавать на мелководье: что, если бы он тогда купил не те акции? Поехал бы не в Крым, а на Алтай? Ответы были забавными, но не более того – вариации на ту же самую, пресную мелодию. Что, если бы он тогда купил не синюю, а чёрную машину? Щелчок – и он ощущал под пальцами другую фактуру руля, видел, как по-иному ложится отсвет на капот. Это было как смена декораций в театре одного актёра.

Затем он отважился на большее. Его манили развилки давние, где расхождение было фундаментальным, где ветви его судьбы расходились не на сантиметры, а на метры. Где альтернативные Алексеи были не его почти клонами, а другими людьми.

Первой такой точкой стала мечта о небе. Он заперся в кабинете под предлогом срочного отчёта. Ведь он чудом, с натяжкой, прошёл на архитектурный. А ведь был вариант пойти в лётное училище, как грезил в детстве. Он вызвал в памяти запах старенького авиамодельного клея «Момент», который ел глаза. Звук мотора радиоуправляемого самолётика на пустыре. И чувство – острое, птичье – от одной только мысли о высоте. Он нырнул в это чувство с головой.

Переход был не щелчком. Это было падением в колодец, выстланным иглами. Его вырвало в новую реальность с такой силой, что он свалился с офисного кресла на пол, ударившись плечом о стену. Воздух здесь был другим. Разряженным, пахнущим не пылью и кофе, а машинным маслом, бетонной пылью и… керосином.

Он был не пилотом. Его детская мечта разбилась о плохие оценки по физике где-то в той, другой ветке, и он скатился сюда, к земле. Он стал механиком. Его руки в этой жизни были исцарапаны, в чёрных, трудных смывах, а на пальцах грубела старая мозоль от отвёртки. В ушах стоял привычный гул аэродрома. Это был шок. Не от ужаса, а от чужеродности. Он провёл здесь весь день, с удивлением обнаруживая в памяти навыки, которых у него не было. Его пальцы сами находили нужный размер гаечного ключа, а его ладонь считывала вес и баланс инструмента, как будто это было продолжением его костей. Он знал, с каким хрустом должна провернуться прикипевшая гайка, и чувствовал сердцем неровный ход подшипника, просто приложив к нему ладонь. Его слух, привыкший к офисному гулу, теперь безошибочно вычленял цокот клапанов из рёва двигателя и металлический вздох тормозной системы. Он понимал язык этой железной махины без слов – через вибрацию, запах горячего масла и едкой солярки, через сопротивление металла, которое его тело встречало не страхом, а готовностью. Вечером он напился с такими же, как он, ребятами в занюханном аэродромном баре. Это было грязно, глупо, пахло потом и перегаром, и в этом была какая-то грубая, мужская правда, которой не было в его стерильном кабинете.

Вернуться обратно было тяжело. Мир сопротивлялся, как густая смола. Он цеплялся за образ своего идеального рабочего стола, и переход дался с глухой головной болью и ощущением, будто его швырнули обратно в его тело, как мешок с костями. Он отдышался, сидя на полу своего кабинета. Почему так больно? – бился в висках вопрос. И тогда его осенило: потому что та жизнь ему не нравилась. Потому что он, Алексей-механик, был неудачником, зарывшим свою мечту. Он инстинктивно отторгал эту реальность, и она отвечала ему взаимностью.

И тогда он решил проверить свою догадку. Он вспомнил момент на третьем курсе, когда его друг Саня звал его в геологическую экспедицию на Камчатку «за туманом и за запахом тайги». Алексей тогда отказался – сессия, Катя, здравый смысл. Теперь же он схватился за этот образ: запах смолы и влажной палаточной брезентины, ощущение рюкзачных лямок, впивающихся в плечи, чувство свободы от офисных стен.

И этот переход был мягким, как погружение в тёплую воду. Его не вырвало и не швырнуло. Он просто оказался там. Не в аудитории, а у костра. Воздух был густым, холодным и абсолютно чистым, резал лёгкие, как лезвие. Вместо клавиатуры под пальцами шершавила кружка с обжигающим чаем. Он был другим. Загорелым, более жилистым, с тихим, внимательным взглядом человека, привыкшего слушать тишину. Он был геологом. И это было потрясающе. Это была жизнь, которая, даже будучи тяжёлой, нравилась ему в этом своём варианте. И возвращение было почти лёгким, с тихим, нежным щелчком.

Так он сформировал для себя первое наблюдение: ветка, которая тебе по душе, открывается легко. Та, что противна, отталкивает. Значит, чтобы путешествовать без боли, нужно искать не любые развилки, а только те, где он счастливее. Эта мысль опьяняла сильнее любого алкоголя.

Он провёл в той ветке неделю (здесь время, казалось, текло иначе, подчиняясь его внутреннему ритму исследования). Он научился различать породы по сколу, ночевал под рёв медведей за рекой, чувствовал немую, древнюю мощь скал. Он не исправлял эту жизнь. Онжил ею. И когда вернулся – вернулся легко, с лёгким, почти музыкальным щелчком – он принёс с собой не только память, но и странную внутреннюю устойчивость, ясность взгляда. Его офисные проблемы вдруг показались смешными, надуманными, как капризы ребёнка.

Это открыло шлюзы. Он стал коллекционером жизней. Он побывалжурналистом в горячей точке (ветка, где он не струсил после института и пошёл в репортёры), и адреналин той реальности был самым чистым и страшным наркотиком. Он был преподавателем в провинциальном университете (ветка, где остался с матерью после смерти отца) и узнал вкус неторопливой, осмысленной мысли. Он даже заглянул в ветку, где бросил институт и стал музыкантом, и пальцы его ещё неделю потом сами перебирали несуществующие струны гитары.

Алексей, как ученик, уже понявший главный принцип, стал искать не любые развилки, а те, что манили теплом. Он инстинктивно тянулся к веткам, где его альтернативное «я» было скорее счастливо, чем несчастно. Так он ненадолго заглянул в жизнь, где когда-то не испугался риска и открыл свой маленький, но отчаянно модный ресторанчик. Прыжок туда был почти невесомым, как скольжение по шелку. Он не задерживался надолго, но успевал вынести оттуда мышечную память рук, которая начисто рубила лук соломкой и чувствовала момент идеальной прожарки стейка без термометра. Он посещал реальность, где остался с первой, рано забеременевшей девушкой, и стал отцом троих детей, и эта ветка, наполненная усталым, но прочным домашним теплом, открывалась ему с тихим, убаюкивающим щелчком. Оттуда он вынес не навыки, а состояние – трудную науку родительского спокойствия, умение гасить истерики и распределять внимание, как жонглёр шары. Эти прыжки не были похожи на мучительное падение к механику. Они были как краткие, освежающие отпуска в других, удачных версиях себя. Каждый такой «нырок» обогащал его библиотеку опыта новым, уникальным томом, а возвращение в свою «базовую» жизнь было лёгким и естественным.