Асхат Гадеев – Человек, проживший тысячи жизней. Книги 1-3: «Узел», «Проводник», «Паника в корнях» (страница 5)

Хуже того, его начала преследоватьтихая музыка чужих жизней. Она звучала не в ушах, а где-то в костях черепа: обрывки споров из ветки художника, рёв турбин из жизни механика, плач чужого ребёнка из реальности, где он остался с беременной однокурсницей. Это был не хор, а какофония, нараставшая в моменты усталости или тишины. Его собственные мысли тонули в этом шуме.

Он пытался залечь на дно в своей «базовой» ветке, надеясь, что, если не будет тревожить миры, они успокоятся. Но тишина не возвращалась. Однажды, глядя на спящую Дашеньку, он вдруг ясно, с леденящей подробностью,вспомнил, как хоронил её в другой реальности. От скарлатины, в середине зимы. Холод земли, крошечный гробик. Это воспоминание впилось в него, как ледяной коготь, и он, сползши по стенке в прихожей, рыдал, закусив кулак, чтобы не разбудить ту, живую, что спала за стенкой.

Он понимал: он болен. Его дар превратился в метастазирующую болезнь, пожирающую границы его «я».

Именно в этот момент, в самый пик беспомощности, к нему пришла Вера.

Это случилось в метро. Он ехал с работы, стараясь не смотреть на людей, потому что их лица иногда начинали двоиться, накладываясь на лица из других миров. В вагон набилась толпа, и его прижали к стеклянной перегородке. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивый гул в голове. Когда открыл – прямо перед ним, в сантиметрах от лица, былодругое отражение в грязном стекле.

Не его. Женское. Строгое, бледное, с короткими пепельными волосами и глазами цвета промытого неба. Она смотрела на него не сквозь стекло, аиз него. И её губы шевельнулись. Звука не было, но слова отпечатались в его сознании, холодные и чёткие, будто выбитые на ледяной плите:

«Алексей. Следующая станция. Выйдешь. Пройдёшь к последнему вагону. Ждать».

Он ахнул и отшатнулся, наступив кому-то на ногу. Миг, и отражение стало обычным: его собственное, испуганное и уставшее. Сердце колотилось, как в клетке. Галлюцинация. Очередной сбой. Но та была… иной. Не обрывком его жизни. Чужой, цельной и страшной в своей чёткости.

Инстинкт самосохранения кричал бежать. Но куда? От себя не убежишь. И им двигало уже не любопытство, а отчаяние тонущего, который хватается даже за лезвие ножа.

На следующей станции он, будто в трансе, вышел. Прошёл по почти безлюдной платформе к тупику, где за последним вагоном темнела служебная ниша. Там пахло пылью и озоном. И стоялаона. Та самая женщина. В обычной тёмной куртке и джинсах. Но в её позе, во взгляде была абсолютная, нечеловеческая уверенность. Она была здесь как дома. Больше того – она казалась частью этой подземки, этого тусклого света, этой заброшенной ниши.

– Ты научился прыгать, но не научился закрывать за собой дверь, Алексей, – сказала она. Голос был низким, ровным, без эмоций. В нём не было ни угрозы, ни сочувствия. Только констатация. – Теперь из всех щелей сквозит. И пахнет горелым.

– Кто вы? – выдавил он, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Меня зовут Вера. Я Обрезчик. Садовник, если тебе так привычнее. Мы чиним разрывы.

– Какие разрывы? О чём вы? – он делал вид, что не понимает, детский, беспомощный розыгрыш.

Она вздохнула, будто устав от сотен таких же разговоров.

– Ты сломал механизм причинно-следственной связи для своей собственной души, Алексей. В точке… да в общем, неважно где. Суть в том, что ты должен был проживать все ветки своей судьбыпоследовательно, забывая предыдущий опыт, как забывает сон. Очищаясь. Твоя способность забывать атрофировалась. А способность выбирать – осталась. Это не дар. Это дефект.

Каждое её слово било, как молоток по натянутой струне.Сломал.Дефект.Садовник.

– Вы… вы такие же, как я? – спросил он с какой-то безумной надеждой. Или вы… тайная организация? Типа «Люди в чёрном»? Или, я не знаю, паладины, которые следят за балансом? – В его голосе звучал инфантильный, почти детский намёк на то, что он, может, стал частью чего-то великого.

Вера смотрела на него несколько секунд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на усталую насмешку.

– Нет, – её ответ был безжалостным и плоским, как стена. – Мы не носим чёрные костюмы. И мы не «паладины». Мы служащие. Техники-наладчики. Санитары. Мы не прыгаем по веткам для удовольствия или из чувства долга перед человечеством. Мы обеспечиваем процесс. Перерождения. Кармической гигиены. Чистки ловушек.

Она помолчала, давая словам осесть.

– Представь канализацию огромного города. Есть трубы, есть сток. Иногда в трубу падает что-то крупное – ветка, тряпка, мёртвая крыса. Засор. Если его не убрать, говно потечёт обратно в квартиры. Мы те, кто лезет в эти трубы, достает засор и утилизирует его. Ты такой засор. Особо жирный и сложный. Источник инфекции в системе фильтрации.

Алексей почувствовал, как его щёки горят от стыда и унижения. Его божественный дар только что сравнили с канализационным засором.

– А кто… кто вас нанял? Кто построил эту «систему фильтрации»? – выдавил он.

На этот раз Вера пожала плечами. Жест был на удивление обыденным.

– Не знаю. Не моя компетенция. Возможно, никто. Возможно, это просто свойство реальности – самоочищаться, как организм. А мы лейкоциты. Или, если хочешь поэтичнее, садовники, которые подрезают дикий кустарник, чтобы он не поглотил сад. Но я склоняюсь к варианту с лейкоцитами. Он честнее. Мой начальник знает ненамного больше. У него есть регламент, KPI по количеству устранённых сбоев и пачка психологических тестов для тех, кто слишком много видел. Никаких тайн вселенной, Алексей. Только инструкции, отчёты и боль в спине от постоянного напряжения между мирами.

Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ничего, кроме профессиональной усталости.

– Так что забудь про кинематограф. Ты не избранный. Ты авария, и последствия нужно ликвидировать.

Она сделала шаг вперёд, и в её руке мелькнул какой-то предмет – не оружие, а скорее инструмент, похожий на тугую, изогнутую скобу из тусклого металла.

– Авария? – он отступил к холодной стене.

– Ты оставляешь следы. Кармический шлак. Ты не можешь присвоить опыт другой ветки, не заплатив за него болью того, другого себя. Эта боль теперь тянется за тобой, как шлейф. Он засоряет развилки. Мешает другим душам, другим версиям тебя же самого, делать чистый выбор. Древо твоих возможностей начинает гнить с концов.

Она говорила о нём, как о поломанном механизме, как о болезни на теле реальности. И самое ужасное – он чувствовал, что это правда.

– Что вы хотите со мной сделать? – прошептал он.

– Варианта два, – сказала Вера, и в её глазах, наконец, промелькнуло что-то похожее на усталую человечность. – Первый – мы помогаем тебе «починиться». Это больно. Это будет похоже на ампутацию. Мы отсечём заражённые ветви, те, где ты совершил наибольшее насилие. Ты забудешь их. Навсегда. И потеряешь способность к осознанным прыжкам. Вернёшься к своей единственной, вероятно, не самой удачной, ночистой линии жизни.

– А второй? – спросил он, уже зная ответ.

– Второй – ты продолжаешь в том же духе. Тогда сопротивление сред будет нарастать. Тебе станет невозможно перейти в благополучные ветви. Тебя будет затягивать только вниз. В самые тёмные, самые болезненные варианты твоей судьбы. Туда, где ты жертва, преступник, неудачник. И однажды ты застрянешь в одной из них навсегда. А твоё «дерево», твоя многослойная душа, сколлапсирует. Это и будет твоей окончательной смертью. Не физической. Экзистенциальной.

Где-то в тоннеле завыл состав. Ветер от него взметнул пыль и бумажки. Вера стояла не шелохнувшись.

– Я… мне нужно подумать, – пробормотал Алексей.

– У тебя есть время. Но его мало. Каждый новый прыжок в обход правил усугубляет ситуацию. Мы найдём тебя снова. Когда будет совсем плохо.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Подождите! – крикнул он ей вслед. – А почему вы просто не… не остановите меня силой? Не «отсечёте» прямо сейчас?

Вера обернулась. В полумраке её лицо казалось отлитым из того же тусклого металла, что и скоба в её руке.

– Потому что в этом нет кармического смысла, Алексей. Ты долженсогласиться. Добровольно. Искупить нарушение. Иначе это будет просто ещё одно насилие. А мы насилием не чиним. Мы только помогаем зашить раны, которые наносят такие, как ты.

Она растворилась в тени служебного прохода, будто и не было её никогда.

Алексей стоял, прислонившись к липкой от сырости стене. Шок от встречи был таким всепоглощающим, что на время заглушил даже внутренний шум. Он был не уникальным исследователем. Он былсломанной деталью. Не уникальным артефактом, а браком на конвейере. Болезнью. И за ним, выходит, не просто наблюдали – его диагностировали. И теперь, как врачи на консилиуме, предлагали либо добровольно лечь под нож и кастрировать свой дар, вырезав саму суть того, что он теперь считал собой, либо медленно сгнить заживо в самых кошмарных, вонючих углах собственной же судьбы.

В ушах загудело – на этот раз это был не звон, а сдавленный, хриплый смех. Смех, доносящийся не извне, а из глубины собственного черепа. Смех всех тех «отражений», чьи жизни он исковеркал своим высокомерным вмешательством. Питерский алкоголик, затравленный геолог, озлобленный механик – все они знали. Они чуяли его панику. И ждали, когда он, наконец, оступится и рухнет в их общую, уже приготовленную для него яму.