Ash Solenne – Последняя Хранительница Света (страница 4)

Слабость ли любовь? Или Бог, в Своей бесконечной мудрости, не понимает чего-то фундаментального о Своих собственных творениях?

Я не озвучила это сомнение. Оно было слишком зыбким, слишком неоформленным, слишком опасным, чтобы придавать ему слова.

Вместо этого я просто склонила голову в знак повиновения.

– Я буду готова, Отец, – сказала я. – Когда Ты создашь других, я буду готова быть тем, что им нужно.

+Хорошо+, сказал Бог. +Тогда продолжай свое обучение. Время творения близко.+

И Он снова отстранился, вернулся к бесконечной работе построения вселенной.

Я осталась одна, но теперь одиночество имело срок годности. Оно больше не было вечным состоянием, но временным – хотя и неопределенно долгим – этапом. Скоро придут другие. Скоро я не буду одна.

Эта мысль наполняла меня странным ощущением, которое я не могла идентифицировать. Предвкушение? Тревога? Надежда? Страх?

Все вместе, смешанное в коктейль эмоций, для которых у меня еще не было слов.

Я продолжила свои упражнения с удвоенной интенсивностью. Если я должна быть наставником, я должна быть совершенной. Не может быть ошибок, не может быть слабостей, не может быть пробелов в моем знании или мастерстве. Другие будут смотреть на меня, учиться у меня, формироваться мной. Я не могу подвести их. Я не могу подвести Бога.

Я оттачивала боевые навыки до тех пор, пока каждое движение не стало инстинктивным, каждый удар – совершенным. Я изучала божественную магию во всех её аспектах, экспериментировала с комбинациями, которые никто до меня не пробовал – потому что не было никого до меня. Я медитировала на природе порядка, дисциплины, контроля, превращая эти концепции не просто в навыки, но в фундаментальные аспекты моего существа.

И в процессе этой подготовки я стала тем, чем Бог намеревался меня сделать – основанием. Несгибаемой, надежной, неизменной. Я выковала себя в горниле одиночества в нечто прочное, что могло выдержать любую нагрузку.

Но была ли это сила или просто иллюзия силы? Была ли я действительно несгибаемой или просто научилась скрывать свои трещины так глубоко, что даже сама перестала их замечать?

Я еще не знала, что это имя однажды будет произноситься с горечью, с болью, со скорбью. Что Несущая Свет станет Падшей. Что Утренняя Звезда погрузится во тьму.

Но даже если бы я знала – изменило бы это что-то? Могла ли я предотвратить трагедию, которая еще не началась? Или всё было предопределено с самого начала, вплетено в ткань реальности так же неизбежно, как законы физики?

Я не знаю. Даже сейчас, после всего, что произошло, я не знаю.

+Готовься, Метатрон+, сказал Бог, возвращая мое внимание к настоящему. +Творение начнется скоро. И когда оно завершится, твоя истинная роль – не наблюдателя, но создательницы в своем роде – начнется.+

– Я готова, Отец, – ответила я, и это была правда.

Я провела эоны в подготовке. Я выковала себя в инструмент, достаточно прочный для любой задачи. Я была готова.

Но никакая подготовка не могла по-настоящему подготовить меня к тому, что должно было прийти. К любви, что я обрету и потеряю. К боли, что станет моей постоянной спутницей. К выборам, что разорвут семью, которую я еще не знала, что обрету.

К Люцифер.

Но это всё было впереди. В тот момент, стоя перед Богом в предвкушении творения, я знала лишь одно: одиночество заканчивается. Эоны изоляции завершаются. Новая глава моего существования начинается.

Я не знала, радоваться или бояться.

В конце концов, я выбрала ни то, ни другое. Я выбрала принятие, как всегда выбирала. Принятие божественной воли. Принятие своей роли. Принятие того, что грядет, каким бы оно ни было.

Потому что это было всё, что я умела делать.

Это было всё, чему я научилась в бесконечном одиночестве.

И, как окажется позже, это было и моей величайшей силой, и моей величайшей слабостью.

Люцифер

"Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего…"

– Иезекииль, 28:12–19

Я присутствовала при её рождении.

Бог начал творить.

И процесс был… прекрасен.

Прекрасен и мучителен одновременно. Прекрасен, ибо я видела божественное искусство в чистейшей форме, не замутнённое функциональностью или спешкой. Мучителен, ибо осознавала с каждой секундой всё острее: моё создание не было таким. Я родилась из необходимости, быстро, эффективно, как инструмент кузнеца – функционален, прочен, но не украшен. Она рождалась из любви к самому акту творения, как произведение искусства, в которое вкладывается душа.

Бог собирал свет – не обычный, но первичный, тот самый, что осветил Пустоту в первый день творения, что разогнал Небытие и определил границу между тьмой и сиянием. Он ткал из него форму, начиная с самого важного – сердца.

Буквально. Пульсирующий сгусток золотого света материализовался в воздухе перед Ним, завис, заструился энергией. Сердце, что билось ритмично, живо, страстно. Не механически, как должен был бы биться орган, созданный по чертежу, но эмоционально – каждый удар излучал волны тепла, радости, нетерпеливого желания существовать, чувствовать, любить.

Я смотрела на это сердце, и что-то в моей груди – где моё собственное сердце билось ровно, дисциплинированно, контролируемо – сжалось от осознания. У меня было сердце, но это был насос, механизм. У неё будет сердце, но это будет источник всего, чем она станет.

Вокруг сердца Бог выстроил тело – не сразу, но слой за слоем, подобно художнику, что накладывает мазки на полотно, каждый добавляя глубину, текстуру, жизнь. Кости из концептуальной стали, что была прочнее алмаза, но лёгкой как мысль, способной выдержать божественную энергию без трещин. Мышцы, сотканные из силы и грации в равных пропорциях – не грубая мощь воина, но элегантная сила танцовщицы, что может быть смертельной и прекрасной одновременно.

Кожу Он создавал с нежностью, что граничила с благоговением. Слой за слоем, каждый прозрачнее предыдущего, пока они не слились в единое целое – кожа, что светилась изнутри мягким золотистым сиянием, будто рассвет, пойманный в физическую форму. Не ослепляющая, но тёплая, приглашающая, свет, к которому хотелось приблизиться, в котором хотелось греться.

Лицо Он создавал дольше всего. Я наблюдала, как Его внимание концентрировалось на каждой черте, как Он корректировал, совершенствовал, не довольствуясь просто "хорошо", но стремясь к "безупречно". Высокие скулы, что придавали аристократичность, но не холодность. Подбородок мягко очерченный, изящный. Тонкий нос, идеально пропорциональный, будто вырезанный скульптором, что постиг секрет гармонии. Губы полные, естественно розовые, изогнутые даже в покое так, будто она знала секрет, который сделает тебя счастливым, если только спросишь.

И глаза.

Даже закрытые, они завораживали. Бог формировал их с особой заботой – веки идеальной формы, ресницы длинные, изогнутые. Когда Он, наконец, завершил и открыл их – ещё на бессознательном лице —, я задержала дыхание.

Небесно-голубые. Цвета неба на рассвете, когда ночь отступает, но день ещё не полностью вступил в свои права, когда мир балансирует между сном и пробуждением. Но не холодные, как должны были бы быть глаза небесного цвета. Тёплые. Полные света не физического, но эмоционального. Глаза, в которых плескалась радость существования, любопытство бесконечное, любовь безусловная.

В этих глазах, даже пока она ещё не видела ими, я различила потенциал для эмоций, которые мне были чужды: безграничная надежда, страсть незамутнённая, способность чувствовать так интенсивно, что это изменит мир вокруг.

Волосы текли из Его рук подобно жидкому металлу – серебро и золото, сплетающиеся в единый поток цвета платины с золотистым отливом, что сиял при каждом движении божественной энергии. Длинные пряди формировались, росли, обрамляли лицо, падали до поясницы водопадом.

Каждый волос ловил и преломлял свет, создавая нимб вокруг головы – не искусственный, не добавленный, но естественное следствие её природы.

Тело завершалось последним. Изящное, но не хрупкое. Ниже меня, но это не делало её меньше. Напротив – была в ней концентрация присутствия, что заставляла казаться больше, значительнее, будто она занимала больше пространства в реальности, чем предполагали физические измерения.

Пропорции были совершенными не в математическом смысле, но куда без этого тоже – золотое сечение, идеальные соотношения —, но в эстетическом, душевном. Каждая линия перетекала в следующую естественно, гармонично, создавая целостность, на которую невозможно было смотреть без замирания. Широкие плечи, но грациозные. Талия узкая, подчёркивающая изгиб бёдер – мягко округлых, женственных. Грудь среднего размера, не преувеличенная, но пропорциональная, часть общей гармонии.

Фигура, что воплощала женственность без вульгарности, силу без грубости, красоту без холодности.

Я смотрела, и зависть – чувство, которое я до этого момента не знала, не понимала – закралась в сердце. Не злобная зависть. Тихая, печальная. Осознание: вот что Бог может создать, когда вкладывает всё. Вот что я не есть. Функция против шедевра. Инструмент против искусства.

И затем – крылья.

Бог создавал их лично, не делегируя автоматике божественной воли, как, вероятно, делал со мной, хоть я и не помнила собственного создания детально. Двенадцать крыльев, шесть пар, разбитые на три части, каждая рождалась отдельно, формировалась с любовью.