Арунас Ракашюс – Представь, что мы нормальные (страница 4)

С последними фруктами провозились чуть дольше, чем предполагал, машины выключили только без пятнадцати шесть. Раздав указания по уборке – по сути излишние, все и так знают, что делать, но ритуально обязательные, и сказав Флориану вывести палеты с продукцией в склад, взял его бумаги и пошёл в Центр Управления. Оттуда просматривался весь цех. Посмотрел в противоположенный «цитрусовым» конец цеха, туда, где секция ручного сортирования упирается последними линиями в окна офиса. В офисе желтел, словно заря на горизонте, проникающий к нам через стёкла окон, тщетно пытающийся осветить тьму погашенной половины цеха, свет. Значит, кто-то есть. От принтера вдоль внутренних окон прошла и села спиной к цеху Тамара. Высокая, спина ровная, осанка строгая, словно по линейке. Такие спины, на самом деле, труднее всего рисовать. А стрижка новая. Укоротила и, кажется, перекрасила.

– Тебе идёт, – Набрал её номер по внутренней связи и заявил, не здороваясь. Она рассмеялась и, обернувшись, помахала мне через стекло.

– Болтун, ты же даже не видишь оттуда, чего врёшь?

– Правду видят сердцем, а не глазами, и говорить её легко и приятно, – Я помахал в ответ. – Хорошего дня, солнце!

– Спокойной ночи, болтун! – Она повесила трубку и, кажется, продолжая улыбаться, отвернулась. У нас с ней флирт. Флирт с офисом очень помогает работе. Можно было бы ей ещё быстренько розу нарисовать, но уже лень. Настало утро, ушло настроение. Пора домой.

Ещё один стаканчик, чтобы пережить часовую пробку, взял с собой в машину. Сидел, заведясь, прочухивался вместе с мотором, смотрел, как стекаются на парковку «Lowe & Cheel» серые мастера линий и контролёры качества. Они должны начинать в семь тридцать, но у «серых» никто толком не следит, поэтому мастера пробиваются в семь. Лишнее оплачиваемое время. Лишнее время стекается в клоаку любви и покоя, лишнее, потому что самим тем, кто сливает его туда, оно явно не нужно. И кому-то другому до отведённого этим людям времени тоже нет дела. Тратьте, ни на кого не оглядывайтесь! Транжирьте как хотите! Пробивайтесь, хоть в семь, хоть в полседьмого пока не поймают! Тратим, транжирим. Жаль, больше шестидесяти часов в неделю работать нельзя. Пора ехать.

Я почти люблю ночные смены. Это наиболее близкое к приятному время моей жизни. Даже больше – это наиболее близкое к личному, принадлежащему только мне, время. И, по тем же причинам, я люблю время, проводимое в машине – оно приятное, оно моё. Казалось бы, при таком совпадении, дорога домой могла бы быть счастливым, завершающим смену, финальным мазком, щедрой компенсацией за то, что я домой возвращаюсь. Но нет. Утренние часы между Ситтингборном и Мейдстоном, утреннее направление от острова Шеппи к Лондону заполнено не счастьем, а фурами. Сами фуры могут быть наполнены чем угодно: от счастья в виде контрабандных сигарет, до набившихся внутрь в поисках собственного счастья нелегальных эмигрантов из стран востока и Африки. В самих фурах счастье может храниться тоннами, но я, стиснув зубы и пытаясь держать глаза открытыми, стараюсь проскочить, увернуться, уследить, чтобы не врезаться в него. Пробка после ночной смены – это ужасно. Час, проведённый у обрыва сознания со спущенными в небытие ногами. Час, убедительно доказывающий, что осознанность переоценена, а автопилот работает. Всякий раз, возвращаясь домой из ночных смен, я хотя бы несколько раз просыпался и находил себя остающимся в пробке. В аварии не попадал.

Не попал и сейчас. Попал через внутренний утренний серый гараж по общим красным ковровым ступенькам в квартиру, где всё ещё спали Сандра и Данкан. В этой квартире низкие потолки и крошащиеся, не держащие даже просто гвоздей, стены из гипсокартона. В остальном – если не искать места, куда себя приложить и повесить – квартира хорошая, мы её уже четыре года снимаем. Две ванных, две спальных комнаты, общий зал, широкий, пусть и с низкими потолками, коридор между ними. Кухня изначально была оборудована посудомоечной и стиральной машинами, плитой. Посудомоечную мы с позволения владельца выбросили, стиральной пользуемся, холодильник купили. На плите готовим, на плите сковорода с двумя окорочками и кастрюля с бело-зелёным набором овощей. За окорочки Сандре спасибо – позаботилась, подумала о возвращающемся с работы муже. Не жена – золото. Овощи пусть лежат: к позолоченным окорочкам лучше подходит сусалью ложащееся на серый хлеб масло и завершает композицию золотистый виски. Виски кончается, надо или с Данканом в магазин выбраться, или завтра после работы заехать. Завтра на работу. Сегодня ещё не кончилось. Сегодня ещё не началось. Завтра на работу.

В спальне музыкально зазвенел Сандрин будильник. Зашуршала сама Сандра, зашумела вода. Потом Сандра пришла ко мне в общую комнату и что-то спросила. Я что-то ответил и унёс на кухню обглоданные косточки. Пошли, разойдясь по ванным, умываться. У неё утро понедельника, у меня ночь, когда прошёл день рождения. Она красилась, одевалась и что-то уточняла про погоду. Я отвечал, что не знаю, но серо и пасмурно, тяжело волоча ноги, тащил себя в спальню и взбирался на кровать. Она, помахав на прощанье, пробежала по коридору и хлопнула входной дверью. Я, широко разбросив руки, закрыл глаза. Зачем-то тридцать четыре. Завтра на работу. Скоро вставать.

Данкан проснулся в десять. Это неплохо. Иногда он просыпается в девять, иногда – ещё до того, как усну я сам. Десять – хорошо. К тому же он радуется папе и с удовольствием соглашается подремать с ним в обнимку на родительской кровати. Ещё час, иногда два. Конечно, при этом Данкан ёрзает, кружится, пытается меня одновременно задушить и запинать, отталкивает всеми конечностями и старательно залезает тушкой мне на голову. Зато не требует открывать глаз. Это можно вытерпеть, это лучше, чем прямо сейчас вставать. Всё что угодно, лишь бы оттянуть наступление момента, когда сын потребует завтрак.

Настал. Встал. Наощупь пробрался на кухню. Висящего крестом на мне Данкана стряхнул и отправил на омовения. Родился бы он на пару месяцев раньше, пошёл бы в сентябре в школу. Но нет, к началу учебного года ему только три, значит, ещё год будет ходить в садик, ещё год, когда я дома, будет оставаться со мной. Четыре на четыре – очень удобный график. Садик – дорого. Общение сына с отцом – бесценно. Каша подгорает. Данкан меняет пижаму на шортики и майку. Я, выковыривая из овсянки весь прогорклый спектр, от жёлтого к тёмно-коричневому, думаю, что нужно обновить краску перед сменой. Кажется, просыпаюсь.

Завтрак даёт возможность побыть с закрытыми глазами ещё полчаса. Можно включить сыну мультики и удвоить это время, – под мультики Данкан кушает медленно. Но мы стараемся не приучать его к связке «еда – телевизор». Вообще, чем меньше телевизора – тем лучше. Всё лучшее – детям. Потом мы рисуем, играем с машинками, я, кое-как попадая в буквы, читаю вслух рассказ из какого-то детского сборника. Потом сижу с остановившимся взглядом, слушаю, как Данкан пытается этот рассказ пересказать. Невпопад просит бутерброд, дёргаюсь, пытаясь понять, шевельнулась ли фура во втором ряду или это я куда-то качусь, обещаю сделать, когда он закончит. Надо ножи заточить. Или купить новые. Какие всё-таки низкие здесь потолки, пришлось бы поджимать ноги.

Потом мы идём гулять. В парке отвратительно солнечно и, судя по мерзко кишащим везде детям, тепло. Я сам не уверен, мне, как всегда, до лёгкой дрожи прохладно, я кутаюсь в летнюю куртку. Но Данкан, всё ещё в своих утренних шортах и майке, доволен, радостно убегает кишеть в пёструю мешанину других детей. Я щурюсь на скамейке. На улице не так плохо, на улице голова понемногу свежеет. Постепенно дети перестают казаться бессмысленными брызгами засохшей на мольберте парка краски, из них вырисовывается узор. Фильтр тучи превращает желтизну неба в умеренно тусклую сепию. Уже лучше. Но все равно, я не люблю долго бывать днём на улице. Отвык. Прошли те времена, когда я практически жил в пропитанном солнцем воздухе. Когда практически жил.

Зато Данкан на улице чувствует себя хорошо и почти не требует моего внимания. Подбегает иногда, лопочет что-то, показывает. У меня получается одобрительно кивать и улыбаться. Получается помнить, что это любимый сын, что я, в общем-то, неплохой отец. Может быть на улице не так плохо, когда это не прокуренная улица с толпой дымчатых оперативников.

Наконец, Данкан устал. Мы пошли в сторону магазинов, зашли в косметический, где, пока я покупал краску для волос, Данкан в полном соответствии с либеральной свободой выбора рассматривал разноцветные тени для век. К умилению работницы зала даже обмазал себе щёки фиолетовыми. Чему умиляться? С голубыми глазами фиолетовые тени не сочетаются. Хотя, опять же, свобода выбора, свобода выражения, свобода дурновкусия.

Виски, я проверил, на вечер хватало, и, кажется, с утра Сандра что-то говорила о мясе, которое она потушила, надо только подогреть. Так что, в продуктовый мы не пошли. Вернулись домой. Данкан сразу же схватился за раскраску и стал делать фиолетовые веки всем – пиратам, солдатам, животным и машинам, а я мыл посуду и варил нам на обед яйца. Потом мы счищали коричневую скорлупу и ждали Сандру. Данкан надкусывал белки, находил внутри синевато-серые мешочки сваренных в крутую желтков и расстраивался. Я давил серость и размазывал жёлтые крошки по чёрной тарелке сына. Тарелка напоминала крутящийся стол на секции «цитрусовых». Сын радовался и просил ещё. Я ждал Сандру.