Артём Скороходов – Рассказы 30. Жуткие образы ночных видений (страница 20)

– Серчаешь? – спросил старик горбуна.

Горбуш покраснел и отрицательно помотал головой.

– Иди, иди, – махнул Немил женщине и скрылся с мальчиком в избе.

Мать Симы перекрестилась, оставила корзину на крыльце и бегом пустилась домой.

Немил с Горбушом позже поужинали принесенными гостинцами: домашним хлебом, густой сметаной, молодым сыром и зрелым крыжовником.

– Вкусно? – спросил дед.

Мальчик смог только довольно кивнуть с полным ртом.

– Видишь, малый, уже начали тебя уважать.

Горбуш сглотнул и, помрачнев, сказал:

– Не меня уважают, а тебя боятся.

– Один черт, – отмахнулся Немил, – боятся – значит, уважают, а тебя ли, меня ли, наплевать. И за мной стоит кое-кто пострашнее.

– Бестия? – шепотом спросил Горбуш, широко распахнув темно-серые глаза.

Дед Немил внимательно посмотрел на мальчика и ничего не ответил, а тот, не дурак, понял, что лучше тоже придержать язык за зубами. Будут ему ответы, наверняка будут, не зря ведь взял его на службу дед Немил.

Они долго пили в тишине чай, потом дед забрался на печь, а Горбуш растянулся на лавке, и они уснули.

Ночью в полудреме мальчику послышались тихий стук и приглушенные голоса, но маленький горбун только перекрестился, натянул на голову одеяло и провалился в здоровый глубокий сон.

Утром дед Немил сидел за столом и крутил в смуглых мозолистых пальцах что-то маленькое и блестящее.

– Проснулся, Горбуш? Хорошо спал? Слышал чего ночью?

Горбуш вспомнил стук, голоса, но и сам не был уверен, не привиделось ли, поэтому просто помотал головой и спросил:

– Случилось чего?

– Случилось, – кивнул дед и поднял в воздух блестящую штуковину, оказавшуюся сережкой. – Какая-то девка в лесу потеряла, раздразнила голод бестии. Я утром на крыльцо вышел – лежит на черном пне цацка.

Мальчик испуганно вздохнул и перекрестился.

– Но ты же отведешь, деда, ты же умеешь… – забормотал мальчик.

На это Немил не ответил, только велел:

– Вот твоя первая настоящая служба: беги в деревню да найди хозяйку побрякушки.

Он бросил украшение Горбушу, тот едва успел поймать. Зажав сережку в грязной ладони, мальчик неуклюже бросился из избы, а скоро его рубаха мелькнула за окном на тропе, ведущей вниз.

Немил только успел заварить чай, когда услышал причитания и гомон. Старик выглянул в окно: по тропе спешно поднимались девушка в сопровождении плачущей мамаши, а за ними кое-как поспевал неуклюжий Горбуш.

– Помоги, Немил, отведи беду! – запричитала женщина издалека, только завидев старика на крыльце. – В долгу не останемся.

– Я сделаю, что в силах человеческих, а на остальное воля божья, – откликнулся Немил, а потом обратился к ее дочери: – Кликать тебя как?

– Нюра, – ответила девушка.

Она смотрела серьезно, но спокойно. Горбуш подумал, что девушка очень смелая, он сам точно умер бы от страха, если бы бестия захотела его мяса.

– Значит, Нюра, остаешься у меня. Попробуем отворотить от тебя бестию.

– Ой, кровинушка! – застенала мать девушки, а потом спросила внезапно почти деловито: – А надолго ли?

– Насколько надо! – гаркнул дед Немил.

Женщина суетливо закивала, несколько раз поклонилась и подтолкнула дочь в спину.

– Иди, Нюра, иди. Во всем Немила слушай.

– Да, матушка, – как-то холодно ответила девушка.

И снова мальчик восхитился ее невозмутимостью.

Дед Немил дождался, пока всхлипы и причитания женщины затихли в отдалении, затем распахнул дверь в избу и кивком пригласил Нюру войти, а Горбушу велел:

– Растопи баню, да пожарче!

У маленького горбуна от восторга перехватило дыхание: еще бы, ему доверяют участвовать в отвороте!

Вся деревня знала, что делал дед Немил в таких случаях. Вот только знать и понимать – это разное. Старик поил избранных ароматными отварами, но что это за питье и для чего хорошо, никто толком не ведал.

– То душистые травы, перебивают запах, чтобы сбить бестию с толку, – говорили одни.

– Или сон-трава, чтобы избранная успокоилась и смрад страха не дразнил бестию, – гадали другие.

А кто-то и вовсе считал, что все дела Немила – колдовство, но закрывали на это глаза, потому как прибегал дед к нему, только противясь бестии, то есть для дела некорыстного, доброго.

После отваров Немил посылал избранных в жарко натопленную баню и велел сидеть там до седьмого пота. Говорили, в бане многие лишались чувств, но ослушаться деда не смели.

И тут сплетники придумывали разное: про смытие запаха, про очищение от греха да про ритуалы языческие. Побаивались за все это деда, но не осуждали, потому как и сама бестия – тварь не христианская.

Не то чтобы священники не пробовали справиться с напастью своими силами. Давно дело было, но в памяти людской сохранилось. Ни молитвы, ни святая вода не спасли от беды. Только дед Немил, а до него дед Молчан, а до него кривая старуха, имени которой уже никто и помнил. Рассказывали только, что, будучи молодой девкой, она сама стала избранной, но каким-то чудом вернулась из лесу – правда, с того дня и окривела. Было ей, мол, озарение, с тех пор выжившая стала помогать другим избранным, а потом приютила сироту Молчуна да передала ему знание. Темными вечерами бабы и поныне шептались, что кривая старуха в тот день продала душу дьяволу и заключила союз с бестией, а потом до конца жизни искупала грех неискупимый.

Когда Горбуш растопил баню и вернулся в избу, Нюра уже допивала душистый отвар. Старая деревянная кружка выглядела огромной в маленьких девичьих ладонях. Лицо девушки раскраснелось, на лбу проступили крупные капли пота. Когда она с негромким стуком поставила кружку на стол, дед снова наполнил ее доверху из ковша и, увидев, как покривилась Нюра, строго сказал:

– Через не хочу. Иначе не будет толку.

Девушка молча повиновалась. На Горбуша она внимания не обращала, словно был он пустым местом. Мальчику это было немного обидно, но и чуть радостно: все лучше, чем полные сочувствия и отвращения взгляды, а то и открытые насмешки – и того и другого он на своем веку уже получил вдосталь.

Словно уловив его мысли – а может, и вправду прочитал нехитрые детские думы старик-колдун, – Немил велел:

– Горбуш-то уже баню приготовил. Поблагодари помощника, Нюра.

– Спасибо, – неохотно произнесла девушка и удостоила Горбуша мимолетным взглядом.

Мальчик смутился, не зная, что сделать или ответить, а еще подумал – даже не столько головой, сколько сердцем почувствовал: не его уважить дед хотел, а унизить Нюру.

Потом Немил повел девушку в баню, а Горбушу наказал прибраться в избе. Только детское любопытство победило послушание. Мальчик вышел на крыльцо, оттуда ползком добрался до бани: не по протоптанной тропинке, а продираясь через заросли высокой травы. Ежевика расцарапала ему лицо, крапива обожгла руки, в лодыжку впился клещ, словно сама природа стала на стражу сохранения тайны Немила.

Добравшись до стены с маленьким, почти под крышей, мутным от пара окошком, Горбуш присел и затаил дыхание. Все казалось ему слишком громким: и пение птиц, и жужжание мошкары, и шорох травы под легким ветром. Но громче всего колотилось сердце мальчика, так, что шуршало и стучало в ушах. И все-таки ему удалось расслышать то ли стоны, то ли плач и пыхтение, которое наверняка издавал Немил, потому что уж очень не походило на девичье.

«Тяжелое дело – бестии супротивиться», – со страхом и уважением подумал Горбуш. А потом вздрогнул, когда неожиданно дед заговорил.

– Не реви, дура. От тебя не убудет. Не девкой пришла, не девкой уйдешь. Не ты первая, не ты последняя. Как замуж позовут, мамка твоя расскажет, что и как сделать, она-то знает. – И Немил как-то недобро рассмеялся.

Тихий голос девушки прозвучал уже не так гордо и спокойно, как вначале, но отдельных слов Горбушу разобрать не удалось.

– Скоро. Только, смотри, не замарай мне баню. Вот ведро, как пойдет – на него садись. И не заглядывай потом. Лучше спать будешь.

Скрипнула дверь, и мальчик прижался спиной к стене бани, с опозданием придумывая, что сказать деду, когда вернется в избу.

– Так и знал, что ты вокруг да около ошиваешься, – сказал Немил.

Горбуш подскочил, как ошпаренный.

«Хоть бы выпорол, а не прогнал!» – пожелал он тоскливо, не особо веря в хороший исход. Не тому его научила недолгая, но непростая жизнь.

Однако дед выглядел на удивление мирным и довольным.