Артём Мишуков – Тени Фустата (страница 4)

– И да, вы правы, я забыл… Я… э-э… просто подобрал из корзины, когда она ушла на сцену, – забормотал он, избегая взгляда. – Подумал, вдруг это не просто розыгрыш? Но потом… ну, вы знаете, дела, шум, Марго смеялась… Засунул в стол и забыл. Пока вы не заговорили про второе письмо. – Он пододвинул обрывки бумаги к Гарде. – Тут… несколько смятых клочков. Она действительно порвала его. Я не склеивал.

Фотограф молча взял обрывки письма, осторожно развернул несколько скомканных кусочков бумаги пинцетом, стараясь не касаться их пальцами. На одном угадывалось слово «Анубис», на другом – «Фустат», на третьем – часть водяного знака с лотосом. Бумага была редкой, толстой, фактурной – точно такой же, как и на найденном письме. Он кивнул Рашиду: «Забираем». Затем его взгляд упал на мельчайшие синие блёстки, прилипшие к сгибам и рваным краям бумаги, видимые даже невооружённым глазом при ярком свете лампы кабинета. Каждая синяя блёстка казалась ему слезинкой Маргариты, застывшей в момент её страха.

«Подаётся холодным», – повторил француз про себя, запечатывая обрывки в подвернувшийся конверт. Теперь они становились уликой.

– Капитан, – обратился Анри к Рашиду, – возьмите и эту фотографию Маргариты. – Он кивнул на снимок девушки в стразовом наряде, стоявший на полке среди бутылок. – У неё в руках были карманные часы на тонком плетёном ремешке. Эти часы – возможно, тот ключ, повёрнутый в замке её судьбы.

Рашид тут же шагнул к полке и взял фотографию в тяжёлой серебряной рамке. Француз подошёл к нему. Рассматривая снимок, что держал египтянин перед собой, он специально сфокусировался на запястье Маргариты. На нём поверх перчатки блестел изящный корпус карманных часов на тонком тёмном кожаном шнурке – таком, какой женщины носили как украшение на шее или обматывали вокруг запястья.

Головная боль сдавила виски, Анри пытался размышлять: «Снял… или она сама поправила незадолго до кадра? Может, она их поправляла, любуясь подарком? Или… убийца снял их с её руки перед тем, как использовать ремешок? Холодный расчёт. Подарил часы и использовал их как орудие убийства. Унизительно. Ритуально. Забрал потом и часы, и ремешок – трофей и уничтожение улики. Но почему она не сопротивлялась в момент снятия? Опять доверие? Он стоял так близко, что его руки коснулись её запястья… и она позволила?»

– Э-э, месье… это же память! – залепетал Фабрицио, протягивая руку, но не решаясь забрать рамку. – Единственное хорошее фото в костюме со стразами…

– Памятью она и останется, месье Фабрицио, – жёстко парировал Рашид, вынимая фото из посеребрённой рамки. Её саму он вернул на полку. – Мы сделаем копию и вернём оригинал. А пока она нам нужна для опознания тех самых часов, о которых вы говорили. Вам же выгодно помочь следствию найти того, кто убил вашего… ангела, не так ли?

Фабрицио опустил руку, его лицо исказила гримаса досады и бессилия. Он кивнул, не глядя на следователей.

– Благодарю, месье Фабрицио, – сказал Гарде. – Мы вас больше не задержим, но будьте на связи.

Фабрицио, всё ещё ёрзая на стуле, как червь на крючке, внезапно замер, его глаза, мутные и хитрые, скользнули по лицу Гарде.

– Подождите, месье… Я не просто подобрал эти обрывки из корзины. Марго… она была, видимо, не первой, кто получал похожие «послания». Одна девушка пропала в прошлом году после получения записки, но я решил, что она сбежала с любовником. Теперь я так не считаю.

Его голос понизился до шёпота, пропитанного запахом коньяка и страха.

– Мне кажется, это ваше последнее письмо… оно не для неё. Оно для вас, детективов. Убийца хочет, чтобы вы увидели его спектакль.

Гарде кивнул, ощущая холодный озноб вдоль позвоночника, несмотря на душный кабинет.

– Значит, Анубис не просто убивает – он манипулирует. Похоже, Фабрицио, вы часть декораций?

Итальянец побледнел, промолчал, но его пальцы нервно барабанили по столу.

Француз поправил шляпу на голове, и они с Рашидом вышли из гротескно-роскошного кабинета в липкую, пропитанную джазом и духами ночь Булака. Рашид аккуратно положил фотографию Маргариты в свой портфель. Капитан шёл молча, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Молчаливое пренебрежение Блэквилла осело в нём свинцовой тяжестью. Его сдержанность была страшнее любой ругани. На прощание француз и Рашид договорились встретиться утром у Анри.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, выхватывал из полумрака стопки книг, развёрнутые карты и коробки с образцами камней и керамики в кабинете Анри Гарде. На столике у окна по-прежнему стояла шахматная доска с застывшей недоигранной партией. Луч солнца лёг золотой полосой на шахматную доску, подсвечивая замерших в неравной борьбе деревянных воинов. Анри, в просторном домашнем жилете поверх рубашки с расстёгнутым воротом и мягких тапочках, склонился над мощной лупой, прикреплённой к столу. Перед ним под защитным стеклом лежали обрывки первого письма Маргарите, аккуратно разглаженные. Рядом – лист с текстом, восстановленным Рашидом со слов кордебалета, о том, что они слышали, когда Маргарита зачитывала письмо с угрозами. Пинцетом мужчина аккуратно извлёк несколько микрочастиц синего пигмента из глубоких складок и разрывов бумаги и поместил их на стеклянную пластинку. На миг сосредоточившись, он почувствовал знакомое напряжение в глазных яблоках – и пигмент на обрывках первого письма словно замерцал чуть ярче, особенно там, где бумага была скомкана наиболее интенсивно, оставляя в воздухе слабый дрожащий ореол. «Страх? Ярость?» – мелькнула мысль, прежде чем лёгкая волна тошноты заставила его отвести взгляд. Он поместил пластинку под линзу. Под стеклом искрились крошечные синие кристаллы.

– Интересно… очень, – прошептал он, придвигая пластинку к линзе. – Одинаковый пигмент.

Он достал другую пластинку с образцами, взятыми с оригинала второго письма с тела Маргариты. Сравнил.

– Полное совпадение. Но откуда они взялись именно на порванных обрывках? Значит, пигмент был на оригинале первого письма тоже… до того как Маргарита его порвала. Эти частицы – мертвенно-синие, как глубины Нила под луной. Цвет предупреждения и исполненной угрозы – ключ к чернилам? К бумаге? И к тому, кто это написал.

Тихий стук в дверь, а затем её скрип прервали его размышления. На пороге стоял капитан Рашид. Его лицо всё ещё сохраняло суровость после вчерашнего визита Блэквилла, но в руках он держал дымящуюся жестяную кружку с крепким кофе – явно принесённую с собой.

– Утро, Анри, – кивнул Рашид, делая глоток. – Что-то новое нашли?

Он подошёл к столу, его взгляд скользнул по пластинкам. Рашид держался с привычной сдержанностью, но его взгляд, скользя по древним артефактам в комнате друга, выдавал уважение к этой тихой силе истории – так непохожей на кричащую мишуру «Эрмитажа» и спесь колонизаторов.

– Следы одного и того же редкого пигмента на обоих письмах, – пояснил фотограф, отодвигая лупу. – Это не случайность. Нам нужен эксперт. Не просто по бумаге, а по таким… древностям.

Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу, ощущая накопившуюся усталость.

– Музей. Египетский музей в Булаке. Там есть отдел папирусов, реставрационные лаборатории. Если эта бумага с водяным знаком «лотос-анкх» действительно редкая, если этот синий пигмент – что-то особенное, они должны что-то знать. И там работает Лейла Шадид – я читал её работы. Она разбирается в технологиях древних материалов.

Рашид мрачно кивнул.

– Логично. Фабрицио ничего внятного не сообщил, Блэквилл прикрыт сомнительным альбионским алиби и своей спесью. Остаётся идти по следу улик. Поехали. Только вот надежда… тонкая, как папирус.

– Иногда и на папирусе пишут правду, капитан, – хрипло ответил Анри, надевая пиджак и шляпу. – Особенно если он древний и хранит секреты.

Ближе к полудню этого же дня Гарде и Рашид были в прохладных запасниках Египетского музея в Булаке. После бесплодной ночи в «Эрмитаже» и тупика с Блэквиллом, а затем утреннего анализа в кабинете француза они остро нуждались в экспертизе бумаги и чернил. Встреча с экспертом была назначена в её профессиональной среде. Тишина в запасниках гулко отдавалась, насыщенная шёпотом веков. Тени от стеллажей с папирусными свитками ложились длинными полосами, напоминая Гарде о тенях в руинах Фустата. Они ждали в небольшом кабинете, заваленном папками и коробками с артефактами.

Дверь открылась, и вошла Лейла Шадид. Ей было около двадцати пяти, с выразительными чертами лица: высокими скулами, прямым носом и полными губами, которые сейчас были плотно сжаты. Её фигура, подчёркнутая практичным платьем цвета охры, была стройной и женственной, но без намёка на вульгарность – в ней чувствовалась сила и достоинство. Тёмные, почти чёрные волосы были собраны в строгий узел, но несколько непослушных прядей выбивались на высокий лоб. На груди – единственное украшение: кулон серебряный скарабей на цепочке. В руках – кожаный портфель и несколько папок с надписями на арабском и французском. Её появление словно впустило струю свежего воздуха в пыльный кабинет. Аромат лаванды, который она принесла с собой, мгновенно вытеснил музейную затхлость старых бумаг. Но больше всего поражали её глаза – тёмные, миндалевидные, невероятно внимательные и живые, они сразу же оценили обстановку и присутствующих.