Артём Мишуков – Тени Фустата (страница 6)
Рашид хрипло пробормотал:
– Часы… часы. Ключ ко всему? Или просто ещё один признак того, как здесь все считают себя хозяевами?
– Один из ключей, Мухаммед, – ответил бывший топограф. – Их всегда несколько в хорошем замке. Но этот… блестит. И, возможно, принадлежит человеку, который слишком уверен в своей неуязвимости.
Лейла Шадид, оставшаяся в кабинете, аккуратно закрыла папку с архивом мануфактуры «Аль-Магриби». Её пальцы слегка дрожали – не от страха, а от возбуждения. Она взяла стеклянную пластинку с синими кристаллами и поднесла к свету. Они переливались таинственным глубоким синим, цветом ночного неба над пустыней и… цветом смерти Маргариты Дюбуа.
– Капитан был прав, – тихо сказала она пустому кабинету, вспоминая слова Рашида, брошенные на ходу перед уходом, когда Гарде уже вышел в коридор. – Он видит тени прошлого, этот француз. И тени… иногда кусаются. Но сможет ли он ухватить тень настоящего?
Охота на шакала, возомнившего себя богом, только начиналась.
Глава 3. Шёлк и песок
Каир пылал. Солнце, достигнув зенита, било свинцовым молотом по крышам, выжигало последние капли влаги из камня и тела. Воздух в узких улочках Булака, где ютились мастерские и лавки ремесленников, стоял густой, как кисель, пропитанный запахами горячего масла, кожи, металла и человеческого пота. Анри Гарде шёл рядом с капитаном Мухаммедом Рашидом, его белый костюм уже утратил свежесть, пропитавшись пылью и городским маревом. Они только что закончили бесплодный допрос владельца часовой мастерской в Булаке – старик клялся, что ремешки
– Проклятая жара, – проворчал Рашид, вытирая платком шею. – И проклятый наш «Анубис». Как призрак растворяется. Ни свидетелей, ни следов. Только эти театральные письма.
Гарде молча кивнул. Его мысли возвращались к Лейле Шадид, с которой они встретились утром в Египетском музее. Молодая женщина подтвердила его догадку: чернила на письме Маргариты действительно были растёртым лазуритом, египетской синью. Редкий пигмент, используемый только реставраторами высочайшего класса… и, как она добавила с ледяной точностью, некоторыми мастерами, расписывавшими частные гробницы в Долине Царей до того, как их национализировали. Круг сужался, но оставался слишком широким.
– Капитан! Месье Гарде! – Запыхавшийся молодой полицейский (тот самый Шакир) буквально врезался в них на углу. Его лицо было искажено ужасом. – Срочно! Гелиополис! Финиковая роща за виллой Бельмондо… ещё одна!
Ледяной ком встал в груди у Гарде. «Ещё одна?! Не прошло и трёх дней».
Гелиополис, Город Солнца, древний культовый центр Ра, ныне – фешенебельный пригород Каира, где богатые европейцы и местная элита строили свои белоснежные виллы в стиле ар-деко, окружённые садами. Финиковая роща за виллой отставного французского дипломата Бельмондо была оазисом тишины и тени. Высокие, стройные пальмы с пышными кронами создавали плотный зелёный шатёр, сквозь который пробивались лишь редкие золотые лучи. Воздух здесь был прохладнее, напоён сладковатым ароматом фиников и влажной земли. Тишина стояла звенящая, неестественная – ни пения птиц, ни стрекота цикад. Как будто сама природа затаила дыхание перед увиденным.
Тело лежало у подножия самой старой, могучей пальмы, чей ствол был испещрён глубокими морщинами времени. Захра эль-Масих, Альмея – не просто танцовщица, а наследница древней традиции музыкантш, поэтесс и хранительниц тайных знаний. Её знали в салонах Каира, её голос сравнивали с журчанием Нила, а танец – с колыханием папируса на ветру. Ей было около тридцати, и сейчас она казалась хрупкой куклой, брошенной среди корней великана. Но куклой в страшном наряде.
Она была одета в роскошное платье из бледно-зелёного шёлка, расшитое серебряными нитями – наряд для выступления. На плечи был накинут тонкий шёлковый шарф. Шею девушки туго обвивал изящный золочёный шнур от карманных часов. Он был надет как ожерелье. Тяжёлый, витиеватый, из жёлтого металла, похожего на золото. Лицо Захры было обращено вверх, к просветам в кронах пальм. Глаза закрыты, выражение странно спокойное, почти умиротворённое, как у Маргариты. На лбу, чуть выше переносицы, красовалось клеймо – аккуратная, почти идеально круглая клякса густой чёрной туши. Она не была случайной. Это был Глаз Гора – Уаджет, символ исцеления, защиты и царской власти. Но здесь, на лбу убитой женщины, он выглядел зловещей пародией, печатью осуждения.
Рашид стоял рядом, сжимая кулаки, его лицо было каменным. Рядом – перепуганный садовник виллы Бельмондо, нашедший тело. Гарде подошёл медленно, его шаги глухо отдавались в гулкой тишине рощи. Он ощущал ту же холодную волну отчуждённости, что и в Фустате. Тот же театр. Та же бессмысленная жестокость, прикрытая древними символами. При осмотре Гарде вновь обнаружил лёгкий след от шнурка на шее жертвы.
– Когда? – тихо спросил Гарде, опускаясь на одно колено рядом с телом, но не касаясь его. Его взгляд сканировал детали: дорогой шёлк без разрывов, аккуратная причёска, не сбитая в борьбе, чистые руки с ухоженными ногтями. Никаких следов сопротивления. Но выражение лица… неестественное спокойствие, как у Маргариты. «Значит, и здесь не сопротивлялась. Почему? Снова доверие? Он подошёл так близко, что она не успела среагировать? Или… он дал ей что-то? Что-то смертельное?»
– Садовник нашёл час назад, – ответил Рашид хрипло. – Врач констатировал смерть. Причина пока неясна. Нет явных ран, кроме следа от шнурка на шее, но врач сомневается, что удушение было причиной – след неглубокий для смертельного исхода, нет признаков асфиксии в глазах. Странная слабость мышц, возможно… но это лишь догадка. А потом уже… это.
Он кивнул на шнурок и Глаз Гора.
– Странно. Очень странно, убита как Маргарита.
Гарде почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его взгляд упал на правую руку Захры, сжатую в кулак. Между пальцами, словно в последнем усилии, торчал уголок плотной, уже знакомой бумаги.
– Письмо, – прошептал Гарде. – Осторожно.
Рашид жестом подозвал сержанта с пинцетом и конвертом. Осторожно, не прикасаясь к телу, извлекли бумагу. Гарде узнал её сразу – тот же плотный лист ручной работы, тот же водяной знак: лотос и анкх. Письмо было написано теми же сине-фиолетовыми чернилами из лазурита.
Рашид развернул его и прочитал вслух, его голос звучал чужим эхом в тишине:
Похоже на отрывок из «Книги мёртвых». Осуждение. Приговор. Гарде почувствовал знакомую волну гнева, смешанного с леденящим интересом. Убийца не просто убивал. Он судил по своему извращённому кодексу. «Ложь, что ты носишь как ожерелье»… Шнурок на шее. Он преподнёс ей его как «ожерелье»! Часть ритуала. Часть приговора.
– «Ложь, что ты носишь как ожерелье», – повторил Гарде, его взгляд скользнул к золочёному шнурку на шее Захры. – Что она могла знать? Или скрывать?
Он встал, оглядывая место. Идиллия рощи теперь казалась ложной сценой. Его взгляд остановился на стволе пальмы, у которой лежала Захра. На коре, на уровне груди, была небольшая, едва заметная царапина. Свежая. И рядом – крошечный смятый листок тёмно-зелёного растения с причудливо изрезанными, почти когтеобразными долями. Растение, которого Гарде не видел ни в этой роще, ни в окрестных садах Гелиополиса.
– Капитан, посмотрите сюда. – Он указал тростью на царапину и листок. – Свежая царапина. И это растение… не отсюда, оно совсем не характерно для этих мест.
Рашид наклонился.
– Царапина… может, веткой? Или убийца задел ствол? А листок… да, странный. Но что он значит? Мусор, занесённый ветром? – Он осторожно пинцетом поднял смятый листок. – Выглядит свежим.
Гарде взял из его рук пинцет с листком. Он внимательно разглядывал его форму – глубокие рассечения, острые кончики. Что-то знакомое… но не из Каира. Из книг? Из далёких горных экспедиций? Запах был слабым, горьковато-травянистым, неуловимо знакомым, но название его не приходило. Связь с телом? С убийцей? Или случайность? Его пальцы невольно сжали набалдашник трости-скарабея. Внезапно, почти против воли, его взгляд скользнул с листка на золочёный шнурок на шее Захры. Два предмета. Разные. Но между ними возникла невидимая нить напряжения, словно магнитное поле.
– И шнурок… – Гарде резко обернулся к Рашиду и сержанту, его голос стал жёстким, предостерегающим. – Никто к нему не прикасался? Руками?
– Нет, месье, – сержант покачал головой. – Только врач осматривал, но в перчатках.
– Хорошо. Пусть так и остаётся, – Гарде кивнул, но его взгляд уже не отрывался от шнурка.
Сомнения насчёт листка сменились интуитивной уверенностью: он и эта цепочка от часов – части одной страшной мозаики. Знакомое напряжение, ледяное и неумолимое, сжало затылок. Призрачная рябь заколебалась на краю зрения, маня к шнурку. Он знал цену такого «вглядывания». Риск был огромен. Но игнорировать зов улик, связанных в его восприятии, он не мог. Золочёный шнурок был ключом. Он чувствовал это кожей. «Нужно сконцентрироваться».