Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 34)

Часовой не ответил. Лейтенант же повременил еще пару мгновений, а потом все же схватил мою руку.

Я помог ему подняться.

— А тот, второй кто? — спросил часовой.

— Лейтенант Симонов! — крикнул он. Потом быстро отстранился от меня и растерянно хохотнул. — Скользко тут. Песочком бы посыпать.

— Нормально у вас все, товарищ лейтенант⁈ — спросил красноармеец.

Лейтенант зыркнул на меня злым, холодным, как декабрьский лед, взглядом. Сглотнул.

— Нормально! Упал просто! — выдал он.

— Бывает, — хохотнул часовой. — Ну лады! Я тогда пошел!

С этими словами он поправил ремень винтовки и, хрустя снегом, зашагал прочь.

— Дал бы тебе в морду, — бросил тут же лейтенант, — да твое счастье, у меня и без тебя проблем выше крыши.

— Ну как с проблемами разберешься, — ответил я холодно, — приходи, попробуй. Буду ждать с нетерпением.

Лейтенант еще пару мгновений постоял, попереминался с ноги на ногу, а потом сплюнул и зашагал прочь.

— Э! — крикнул я ему, поднимая его ушанку. — Ты шапку забыл.

Лейтенант застыл на месте. Потом медленно обернулся. Протянул руку, давай мол.

Я даже с места не сдвинулся, похлопывая его ушанкой по ладони.

Он медленно, очень медленно опустил руку. Потом торопливо зашагал ко мне. Замер на не доходя полутора шагов. Уставился в глаза.

Я не сводил с него своих. Так мы и стояли, сверля друг друга взглядами так, будто хотим прожечь один в другом дырку.

А потом он зло вырвал ушанку из моих рук и снова зашагал прочь.

— Всегда пожалуйста! — крикнул я ему вслед и ухмыльнулся.

Он не ответил.

Тогда я вздохнул. И направился искать свою землянку.

По пути к блиндажу я решил зайти сначала к каптеру. Особист сказал, что готовым нужно быть в три часа ночи. Потому я решил получить форму заранее, чтоб потом не бегать и ничего не искать.

Спать все равно не хотелось. Крепкий мороз бодрил, а потому я разыскал ближайшего часового и спросил, где мне найти каптера РТО.

— Ты иди прямехонько к ремонтной поляне, — хитровато хихикнул молодой красноармеец, — мимоходом точно не пройдешь! Уж лучше это собственными глазами увидать, чем от кого-то услышать!

Спорить я не стал. А потому пошел к поляне. По пути приметил одинокий блиндаж, который, по всей видимости, и станет местом моей сегодняшней ночевки.

О том, что я прибыл на место, я догадался почти сразу.

Сам блиндаж, где должен был сидеть каптер, был глубоким и массивным.

Из сугробов торчала лишь его плоская, горбатая крыша, набранная из тяжелых сосновых бревен в три наката, густо засыпанная землей и укрытая сверху ковром из пожелтевшего лапника.

Сбоку из наката, уныло накренившись к заснеженной сосне, торчало закопченное колено железной трубы-буржуйки. Из него со свистом и шипением бил плотный, жирный белый дым с ядреным запахом горелой березы и нафталина.

Вход в блиндаж уходил глубоко под землю — туда вела крутая, обледенелая траншея с наспех брошенными на дно досками, а сама дверь была наглухо обита драным суконным одеялом, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Но главным украшением этого места был фургон.

Прямо перед входом в блиндаж, намертво врытый колесами по самую ступицу в гигантский подмосковный сугроб, монументально высился трофейный немецкий кунг — деревянный фургон-коробка на базе разбитого грузовика «Опель-Блитц».

Выглядел этот трофей как угловатый, серый деревянный дом на колесах, покрытый корявой зимней маскировкой из мазков известки.

Его борта были зашиты толстыми, растрескавшимися от мороза дубовыми плахами. Маленькие квадратные окошки кунга были наглухо заколочены изнутри фанерой, а на стыках крыши нарос толстый слой игольчатого инея.

Вместо автомобильного бампера из снега уныло торчала массивная стальная подножка, а на тяжелой задней двери фургона закрепили массивную задвижную щеколду — ржавое немецкое железо, замерзшее на морозе.

Вся эта конструкция выглядела чужеродно, мрачно и громоздко среди занесенного метелью подмосковного ельника.

Я осмотрел фургон. Обошел его кругом. Хмыкнул. Потом направился к блиндажу. Громко постучал.

Когда мне не ответили, постучал еще раз. Спросил громко:

— Э! Есть кто дома?

Потом я нахмурился. Толкнул тяжелую, обитую заскорузлым одеялом дверь и шагнул вниз, на обледенелые ступени блиндажа. Решил уже, что сейчас увижу хмурого интенданта, настолько увлекшегося проверкой ведомостей, что даже до вечернего гостя ему нет дела.

Но внутри никого не было.

Землянка встретила меня густым, сухим жаром и пронзительным, бьющим в нос запахом новой обувной кожи, нафталина, махорки и паленого березового дегтя.

Буржуйка в углу раскалилась до вишневого свечения, гудя так, словно внутри нее ворочался реактивный движок. На ней стоял греться оставленный чайник. От тепла печки со свежих сосновых бревен стен вовсю текла липкая, янтарная смола, смешиваясь с запахом прелой земли.

Убранство склада было образцово-спартанским, но забитым под самый накат.

По центру стоял грубо сбитый колченогий стол, заваленный какими-то амбарными книгами, обрезками карандашей, чернильницей-непроливашкой и другой мелочью. Рядом сиротливо чадила коптилка из латунной гильзы.

Вдоль всех стен тянулись широкие деревянные стеллажи, ломившиеся от фронтового добра.

Там ровными, плотными стопками, перевязанными шпагатом, лежали серые армейские шинели, новые стеганые ватники защитного цвета и горы суконных портянок.

В углу, подпирая потолок, громоздилась целая пирамида из новеньких, еще негнущихся кирзовых сапог и серых валенок, аккуратно уложенных пара к паре.

На отдельной полке желтели бруски соленого шпика и высились ровные ряды банок со свиной тушенкой — неприкосновенный батальонный запас.

Всё это хозяйство выглядело обжитым и ухоженным, но хозяина на месте не было. И тут прямо со двора, сквозь бревенчатую стену, донесся глухой, нарастающий грохот, треск падающего дерева и такой сочный, виртуозный трехэтажный мат, что латунная гильза на столе едва заметно зазвенела. Звук шел из того самого врытого в сугроб немецкого фургона.

Я обернулся. Медленно направился вон из блиндажа. Когда остановился снаружи, вновь прислушался.

Внутри кунга снова грохнуло. Кто-то чертыхнулся. Добавил забористым матом. Приглушенный, сдавленный голос прозвучал зло и одновременно совершенно беспомощно.

Тогда я подошел к двери фургона. Постучал.

— Э? Есть там кто!

— Сережа… — ухнул изнутри измученный низковатый голос. — Это… Ты?..

— Нет, Сережи тут нет, — приподнял я бровь.

— Да едрить твою в корень, — забубнели внутри, — падла какая! А кто⁈

— Мне каптер нужен. Прислали за формой.

В фургоне снова заматерились так, что у кого другого, не так сильно привыкшего к крепкому армейскому словцу, наверное бы уши завяли. Однако я терпеливо подождал, когда некто в нутре фургончика выговорится.

Внезапно там зашуршало, что-то хлопнуло, а потом и в стену, у самого низа и вовсе стали долбиться. Но долбились недолго. Шум закончился так же быстро, как и начался.

— Так, всё, — устал я. — Я вхожу.

— Стой-стой! — бросили изнутри, — я… Короче… Я щас не могу! Ты это… Приходи завтра с утра… А сейчас, будь другом, сгоняй, найди Сережу Кустового. Скажи, Кузовок зовет…

— Я не знаю никаких Сереж, — отрезал я. — И времени у меня до завтра нету. Короче, я вхожу.

С этими словами я схватился за угловатую железную ручку щеколды. Дернул. Она, примерзшая наглухо, не поддалась.

— Стой-стой! — вдруг раздалось изнутри. — Да говорю ж! Занят я щас!