Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 36)

— Да может быть и лучше! — сказал он, а потом заохал, ощупывая объемный живот. — И так тут зад приходится морозить! Так еще не хватало слухать про себя насмешки, да глядеть, как солдатики по углам за тебя шепчутся! Нет уж!

Каптер выпятил широкую грудь, а вместе с ней и большой живот. Добавил:

— Я, между прочим, человек уважаемый! Авторитетный! Старшина! Мне никак нельзя, чтоб шептались!

— Как звать-то тебя, уважаемый человек? — улыбнулся я, протягивая каптеру руку.

Тот охнул. Уставился на мою пятерню, но взялся. Я помог ему подняться на ноги и слезть со ступенек фургона.

— Кузовок, — бросил он несколько неразборчиво.

— Чего? — приподнял я брови.

— Кузовок! Еремей Палыч! — раздражительно бросил он. — А чего? Смешно тебе? Фамилия моя не нравится? Аль как?

— А я разве сказал, что не нравится? — пожал я плечами.

— Я, между прочим, — он нахмурился, — из старого купечьего роду! У меня предки еще с князьями в Москве торговали!

— Я б на твоем месте этим не сильно гордился, — глянул я на него хитровато.

Кузовок фыркнул. Махнул рукой.

— Ничего ты не понимаешь, пацан. Ты вообще кто такой? Откуда взялся? Звать как?

— Меня отправили форму получить. Выдашь или как? — спросил я.

Кузовок приподнял пушистую бровь.

— Найденыш?

— Меня звать Витей, — бросил я. — Витей Брониным.

— А… — Он засопел. — Витей. Ну лады. Ладно. Погоди минутку. Щас только склад замкну.

Он полез обратно, закрыл дверь. Повесил на щеколду навесной замок.

— И все-таки, — забубнил он, когда мы направились к блиндажу. — Надо было тебе Серегу позвать…

— Сдался тебе этот Серега? — спросил я.

— Серега — человек надежный, — пробурчал Кузовок. — Он лишнего болтать не привык. Потому как родич мой. И знает, что если язык за зубами держать не будет, я ему больше ни единого…

Кузовок осекся. Засопел.

— Впрочем, ладно. Не твоего это ума дело…

— Надо было тебя бросить под штанами, — заметил я, ухмыляясь. — Посидел бы там до утра. Глядишь, стал бы благодарнее.

Кузовок помрачнел. Вздохнул, остановившись на пороге блиндажа.

— Ладно. Прав ты. Ты уж не серчай, танкистик. Перенервничал я.

— Форму выдай, и забудем, — я ему улыбнулся.

Кузовок вздохнул, потом открыл дверь и вместе мы вернулись в натопленный жар его блиндажа.

— Так а как это ты умудрился все-таки? — спросил я, когда он пошел рыться в тюках и стопках вещей.

Кузовок заворчал, пока его толстые, короткопалые руки быстро расправлялись с узлом бечевки на стопке галифе.

— А оно тебе надо? Меньше болтать будешь.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами.

Кузовок снова вздохнул. Вытянул пару штанов и присел на небольшой табурет, стоявший под полками.

— Да я ж как лучше хотел. Полез на антресоль за офицерскими пимами — комбату припрятал, чтоб Полуянов ноги на передовой не оставил. Стал на патронные ящики, тянусь… А они возьми, да подо мной крякни! Ну я руками за полку-то и уцепился. А она, гнида такая, возьми и лопни!

Старшина сплюнул, потер обильно вспотевший лоб и уставился на меня:

— И лечу я, значит, затылком в пол, ноги к небу, а сверху на меня этот матрас со штанами — бум! Дышать нечем, сапоги сверху как надолбы встали, а ящик с мылом мне аккурат в харю разгрузился. Я дернулся, веревку от засова зацепил — и привет, закрылась избушка! Думал всё, каюк Палычу, свои же до весны не найдут, среди галифе окочурюсь… Кабы не ты, Бронин, со своим чайником — хана бы мне.

Он замялся. Принялся перебирать толстыми пальцами на своих коленях.

— Так что… Так что это… Спасибо тебе. Но чтоб помалкивал! — Каптер смешно нахмурился и погрозил мне коротким, как сосиска пальцем. — Лады?

— А вот выдашь одежду с новья, — хитровато улыбнулся я, — и чтоб села как надо, тогда буду, как могила.

Конечно же, я и так не собирался никому рассказывать о том, какой с Кузовком случился казус. Не привык сплетни разносить. Однако раз уж подвернулся случай изыскать себе одежку получше, да поудобнее, то почему бы и нет?

К тому же Кузовок, видать, — человек деловой. Ему самому будет спокойнее, если всю эту ситуацию свести к такому незамысловатому договору. Ну, по крайней мере, бухтеть перестанет.

Каптер хмыкнул в усы.

— А ты, боец, я смотрю, не промах, — разулыбался он так, что широкие его щеки превратили глаза в довольные щелочки, — знаешь себе цену. Не?

— Давай, старшина, — улыбнулся я в ответ, — выдавай добро, да я пошел.

Он, было, поднялся с места, но тут же сел обратно.

— Слышь, найденыш. А как так вышло, что тебя только к нам привезли, и уже ну тебя в штат? А?

— Из Особого отдела прикомандирован, — я протянул ему фиолетовую справку со штампом Климова. — Одевать меня велено. Срочно. На вылазку ночную иду.

Кузовок медленно поднялся, кряхтя и потирая помятые ребра. На его круглом лице проступила широкая интендантская улыбка:

— Из Особого, говоришь? Да мне хоть от самого черта. Что вытянул — спасибо. И что никому лишнего обещал не болтать. Ладно… Погодь тут. Щас буду тебя в бой собирать по высшему разряду интендантской службы!

Кузовок ушел в самый дальний угол и вернулся, согнувшись под тяжестью огромного узла из плотной мешковины. На колченогий стол со стуком легли белые офицерские валенки-чесанки. Мягкие, из чистой шерсти, они пахли живым домашним теплом. К ним Палыч припечатал пару новеньких резиновых калош фабрики «Красный треугольник».

— На нашем фронте, под снегом наледь и хлябь болотная, — веско сказал старшина, прищурившись. — В сапогах ты пальцы через час в санчасть принесёшь отдельно от ног. А в калошах сухим останешься.

Следом на стол легло теплое офицерское трикотажное белье со начёсом из хмурой шерсти, суконные зимние портянки, гимнастерка и галифе образца тридцать пятого года с чистыми черными петлицами без знаков различия. Потом — тяжелые стеганые ватные брюки на лямках с высокой талией.

Наверх Палыч отжалел спецпошив — куртку-телогрейку на чистом верблюжьем пуху из плотного непродуваемого сукна. Поверх нее положил широкий кожаный ремень.

Я мгновенно оценил это богатство.

Никакого штатного х/б комбинезона, который на сорокаградусном морозе моментально каменеет, встает колом и дико шуршит, превращаясь в обледенелый брезентовый мешок.

Кузовок давал вещи с умом, с настоящим, глубоким пониманием окопного выживания. В таком пироге из шерсти и пуха можно часами ползти по ледяному насту, а калоши — это вообще спасение для работы на дне сырого оврага.

Маскхалат и широкие танковые очки-консервы на резинке, которые добавил Кузовок, я аккуратно свернул и убрал в брезентовую сумку — сейчас, в лагере бригады, напяливать маскировку было без надобности.

Под конец Палыч протянул мне старый кожаный шлемофон на цигейковом меху со срезанными под корень проводами и пару тяжелых трехпалых рукавиц, подбитых двойным брезентом.

Я посмотрел на белые чесанки, на пуховый офицерский ватник и хмуро покосился на старшину:

— Слышь, Палыч… А тебе по шее за такие шмотки не прилетит? По документам я простой красноармеец. Тормознет интендант бригады, увидит на мне офицерский фонд спецпоставки — тебя ж под трибунал пустят за растрату.

Кузовок воровато оглянулся на закрытую дверь блиндажа, пригладил усы и приглушил голос до заговорщицкого шепота:

— Ты мне тут интенданта бригады не шей, Витя! По ведомости я тебя как простого ездового обмундировал, понял? А Климов твой, если что, сам открестится, скажет — знать ничего не знаю. Но ты на вылазку идешь, КВ-2 вытаскивать, за который Полуянов душу готов продать. Замерзнешь в овраге в дырявой кирзе, не заведешь дизель — танк немцам останется, и комбат с меня тогда три шкуры снимет! Так что лишний раз перед штабными в лагере не мелькай. Из оврага машину вернешь — Петр Васильевич мне на радостях любую ревизию перекроет. Носи на здоровье.

— КВ-2? — вопросительно приподнял я бровь. — Откуда ты знаешь, куда нас посылают?

— Тьфу ты! А кто ж не знает? — рассмеялся Кузовок. — Я как твою «спец.группу» увидал, сразу все понял! И скажу тебе, что дело будет не из легких! КВ-2 — единственная такая машина на весь батальон! Василич ею танковые группы прорыва прикрывает. Потому как немец, как только ейный «скворечник» видит, сразу откатывается. Обычные орудия ее не берут, а те, что потяжелее, враг подтягивать жалеет. Бережёт.