Артём Март – Меж двух огней (страница 4)

— А надо ли терпеть? — сказал Звяга слабым почти шепотом. — Брат мой старший, Серега, в начале войны помер. Теперь, видать, пришел и мой черед…

— Приподнимись. Вот так, — сказал я, помогая Звягинцеву отстать от стены.

— Не надо, Саша, — Коля Звягинцев покачал головой. Слабо схватил мою руку, когда я взял его за одежду.

Я на миг застыл.

Звяга заглянул мне прямо в глаза.

— Некуда мне идти, Саша, — сказал он, стараясь не кривиться от боли. — Некуда возвращаться. Детдомовские мы с Серегой были. Не ждет меня дома никто. А твоего друга, Алима, пади ждет.

Коля Звягинцев вздохнул. Вздох этот получился тяжелым, клокочущим.

— Хороший парень, этот Алим, — продолжил он, — я с ним на «Вертушке» парой слов перекинулся. Добрый он.

— Добрый, — согласился я.

— А я… а я дурак. Цеплялся к тебе тогда, в первый день. И потом тоже много глупостей делал. Я…

— Отставить, — строго сказал я и аккуратно потянул Звягу, чтобы тот мог приподняться от стены.

Уверен, будь у Звягинцева силы, он бы упирался. Но упираться Николай не мог. Поэтому покорился легко. Хоть и застонал от боли.

— Он же скоро помрет, — сказал Звяга, уставившись в темную глубь пещеры, туда, где сидел Аль-Асих. — А тогда и твоего друга убьют.

— Разве ж были б у меня такие друзья как Алим, — сказал я, разворачивая пакет, — если б я своих в беде бросал? На вот, прикуси ремешок. Сейчас больно будет.

Аль-Асих умирал.

По крайней мере так он себя чувствовал. Так ему казалось.

Говорят, когда человек умирает, вся жизнь проносится у него перед глазами.

Аль-Асих не верил в это. Не верил в то, что в последние секунды перед смертью можно увидеть калейдоскоп картинок от самого детства и до конца жизни.

И все же он увидел.

Но нет, это не был калейдоскоп. Его собственный разум не крутил ему странный кинофильм, словно бы в кинотеатре.

Зато были мысли. Они одна за другой возникали у него в голове, словно вспышки.

Вот Каифану Али Хану, а именно таково было настоящее имя Асиха, двенадцать лет.

Ему посчастливилось родиться в семье уважаемых, потомственных военных. Мать любила его. Отец тоже. Однако эта родительская любовь была разной. Вот только тогда Каифан не мог понять, в чем ее различия.

В свой день рождения он получил от отца маленького козленка. Живого и веселого. У козленка была мягкая шерсть и теплый бархатистый нос.

Козленок любил скакать по полянке, и Каифану очень нравилось за ним бегать. Он мечтал придумать имя козленку.

Но не придумал.

Все потому, что тем же вечером отец подарил ему еще и нож. Красивый, с блестящей гардой и приятной на ощупь кожаной рукоятью. Нож понравился Каифану.

«Сила не в том, чтобы просто ударить, — сказал тогда отец, — сила в том, чтобы отнять жизнь и остаться спокойным».

Так сказал он, когда отдал Каифану нож.

А потом повел его во двор, к козленку.

Когда Каифан понял, что хочет от него отец, то потерял дар речи.

«Сегодня ты должен стать мужчиной, Каифан, — сказал отец. — Обязан».

Каифан мешкал.

Тогда отец сказал ему, что если он дрогнет, то сегодня будет ночевать в конуре.

Каифан не дрогнул.

Когда Каифан вырос, его ждала военная карьера.

Молодой мужчина блестяще окончил военную академию в Какооле.

Учителя и инструкторы хвалили его выдающиеся способности в тактике, маскировке и ближнем бою. А еще — боялись его. Боялись холодной, почти научной жестокости, которую проявлял Каифан в учениях и на тренировках.

— Зачем ты сломал руку Мустафе Хабизу? — ругал его капитан-воспитатель после одного инцидента, который казался Каифану малозначительным, — это тренировочный поединок, не бой насмерть! Ты мог победить иначе!

— Я хотел проверить, — ответил тогда Каифан Али Хан.

— Проверить что?

— Останусь ли я спокойным.

Он остался.

В момент, когда у юного курсанта Хабиза трещали кости, сердце Каифана даже не ускорило свой бег.

После академии Али Хан был зачислен в элитное подразделение спецназначения CCG Пакистанской армии.

Боевое крещение наступило быстро, уже в семьдесят первом году.

В Бангладеше вспыхнула война за независимость. Каифана отправили туда.

Его подразделение занималось ликвидацией беглых бенгальских националистов и индийских агентов.

И в своем деле Каифан добился невероятных успехов.

Он разрабатывал новые тактики. Новые методики допросов. Новые способы пыток. И каждая его идея казалась молодому Каифану гениальной. Такой, которую только он и сможет воплотить в жизнь. Но была и обратная сторона медали — сослуживцы стали отдаляться от молодого офицера. Посматривать на него косо. Шептаться за спиной. Начальство нередко осуждало его подход. Находило его «избыточным». Каифан не понимал почему.

В семьдесят третьем его перебросили в Белуджистан, подавлять сепаратистское движение, поднимавшееся в тех местах. Опасность поджидала везде: сидела в каждой пыльной деревне, таилась в каждом каменистом ущелье. Иной раз даже женщины, стоило отвернуться, норовили ударить ножом в спину. Именно здесь Каифан Али Хан и получил свое прозвище. Здесь он стал Аль-Асихом. Стал Львом.

Однажды его и его людей отправили в один непокорный кишлак, название которого Аль-Асих давно позабыл. Там, чтобы разобраться с сопротивлением, Каифану пришлось уничтожить несколько семей. Убиты были все: женщины, старики, дети.

«Остановитесь! Остановитесь, Капитан! — кричал ему хафильдар одного из его отделений, унтер по имени Ашир Башари, — это же старик! Немощный старик!»

«Этот немощный старик достанет из подпола винтовку и выстрелит тебе в спину при первой же возможности» — ответил ему тогда Каифан.

Многие солдаты Каифана проявили настоящую Силу в той кампании. Но Ашир Башари оказался слабым. Он испугался Силы. Не выдержал ее истинного лица и доложил командованию о том, что было в том кишлаке.

В семьдесят пятом Каифана взяли под стражу и стали судить. Его ждали трибунал и петля. Каифан понимал, за что его судят. Понимал, что слабые люди, которых вокруг было абсолютное большинство, боялись Силы. Называли одно из ее проеявлений «военными преступлениями».

Каифан не понимал и ненавидел их за это. Нет, не ненавидел. Скорее презирал. Смотрел на судивших его генералов и полковников так, как Лев смотрит на блох, копошащихся в его шкуре.

Незадолго до дня казни Каифан совершил побег. Его отец, используя связи, помог ему сбежать из-под стражи. Тогда, в ту ночь, Каифан Аль Хан «погиб при попытке к бегству». По крайней мере так гласили официальные документы. Но также в ту ночь окончательно родился Аль-Асих.

После был Афганистан.

Были революция и война. Была бесконечная чехарда разномастных полевых командиров, главарей бандформирований и просто отморозков. Аль-Асих презирал и их, ведь видел — они тоже боятся Силы. Последним из этих никчемных людей стал Абдул-Халим, для которого Аль-Асих убивал. Убивал конкурентов, обидчиков, таких же как сам Абдул-Халим полевых командиров. Таких же слабаков.Пока не появился заказ на некоего простого советского солдата. Простого старшего сержанта по фамилии Селихов.

Этот контракт показался Аль-Асиху необычным. И крайне интересным. Когда Асих узнал о своей новой «жертве» больше, он буквально загорелся идеей убить его. Аль-Асиху стало интересно, боится ли этот молодой мальчишка Силы? Боится ли ее ровно так же, как и остальные? Кто же знал, что это любопытство заведет Аль-Асиха сюда, в эту тесную, зябкую, темную пещеру? Кто же знал, что оно приведет его к смерти? Лишь одно утешало умирающего наемника — он удовлетворил свое любопытство.

Сегодня днем, когда Селихов схватил его, когда прострелил ему ногу, Аль-Асих успел заметить, как во время этого на лице шурави не дрогнула ни одна мышца. Руки его были быстры, тело действовало как слаженный, отточенный механизм. Но взгляд глубоких, не по-возрасту бывалых глаз не изменился.

Хотя Асих чувствовал, что его гордость серьезно задета, он еще больше загорелся этим желанием. Да. Он жаждал убить Селихова. Но не потому, что так хотел его наниматель.

Асих хотел убить противника, которого еще ни разу не встречал в жизни. Убить того, кто уважает Силу. Того, чье сердце останется спокойным, когда он будет отнимать жизнь.

— Ты еще жив, — странный, будто бы потусторонний голос вырвал Асиха из воспоминаний.