Артём Головин – Секретики. Часть первая (страница 6)
Через некоторое время она начала искать гаджет. Я спросил, в чём дело.
— Не могу найти телефон, — её движения стали резкими и хаотичными. Она с остервенением рылась в сумке, искала устройство под пассажирским сиденьем, в карманах — но всё напрасно.
— Макс! Давай вернёмся, я, кажется, оставила его в магазине. Набери мне.
Набрал. В ответ — короткие гудки.
— Ну капец! — на её глазах выступили слёзы досады.
— Не переживай, котёнок. Ты, наверное, выронила его, когда выходила из машины, — его уже подобрали. C’est la vie.
— Блин, там вся моя жизнь! — она была близка к истерике.
— Котёнок, послушай. — я говорил спокойно, почти равнодушно. — Завтра мы поедем в магазин и купим тебе любой телефон. Сим-карту восстановишь. Не проблема.
— Там фото! Там всё!
— Но самые красивые фото размещены у тебя в аккаунтах, так? Ты ничего не теряешь.
…
— Так. — успокоилась она.
— Ну вот и славно. — я небрежно похлопал её по колену.
— Любой купишь?
— Любой. — холодно ответил я.
Через какое—то время мы подъехали к старенькому частному дому в какой—то глуши. Дом только снаружи казался дряхлым — точно так же, как и я: облик один, суть — иная.
Она была, мягко говоря, ошарашена. А я всё ждал, когда же в ней проснётся тот самый инстинкт бойца, который не дал ей умереть при нашей первой встрече.
— Ну что, пошли? — я улыбнулся и вышел из машины, не оставляя ей выбора.
Она вышла следом, зябко застёгивая пиджак на все пуговицы.
— Максим, где это мы? — настороженно спросила Тюльпан.
— Это дом моих родителей.
— А они… дома? — неуверенно спросила она, видимо вспоминая, что нас должен был встретить портье.
— Уже легли спать… Пошли. — я взял её за руку и повёл в сторону деревянной калитки.
И ведь её подсознание уже сложило два и два, мозг подавал сигналы опасности: ей было неуютно, непонятно, она задавала дурацкие вопросы, хотя прекрасно знала на них ответы. И вместо того, чтобы слушать себя, она вошла в тёмную ограду почти заброшенного дома на улице без фонарей — только потому, что считала, будто у нас есть отношения. Идиотка.
Моё Чудовище проголодалось — и больше не довольствуется призраками в моей голове — теперь оно требует плоти и криков.
Сегодня его жажда будет утолена.
Я почти сразу вырубил её — как только она пересекла границу придомовой территории: нанёс сокрушительный удар в висок. И даже если бы я не рассчитал силу, и она скончалась там сразу — мне было бы всё равно (гештальт был бы закрыт).
Мой друг Митя прокомментировал бы происходящее так: «Ситуация, которая не получила финала, продолжает отнимать твои силы, крутится в голове, мешает сосредоточиться на чём-то другом. Ты должен довести до конца — не ради жестокости, а ради внутреннего порядка. После всё встанет на свои места: тревога уйдёт, и мысли очистятся». Ну что ж, посмотрим.
Тюльпан была в отключке. Я надел синие хирургические перчатки и отнёс её в
Через какое-то время она пришла в себя. Организм спортсмена — сильный, но ещё сильнее оказалась воля к жизни. Тюльпан открыла глаза, попыталась сфокусироваться и понять, что произошло.
— Где я? Что происходит?
Она посмотрела мне в глаза и увидела лишь холодную пустоту. На свои руки и на цепь, что сковывают движения. Её разум отказывается верить в происходящее. Она пытается подняться, но не выходит: оковы держат намертво.
— Ты больной псих! — забилась она в истерике. — С ума сошёл! Выпусти меня! Немедленно!
Я подошёл и отвесил ей звонкую пощёчину.
— Заткнись.
Она опустошённо замолчала, всхлипывая.
— Пожалуйста, что ты делаешь, Максим. Этого не может быть!
— Может. — отвечаю ей, пристально глядя в глаза.
— О боже! Максим, освободи меня!
Она умоляет, судорожно мотает головой — всё ещё не в силах принять реальность. Пусть помучается, поймет, что она в ловушке. Пусть попробует осмыслить, что это конец. Но, итак, ясно: она
— Я не могу тебя отпустить, теперь нет…
Она громко закричала, и начала дёргаться, пытаясь вырвать цепь из пола. Безрезультатно. Я спокойно вышел и закрыл дверь на ключ.
Тюльпан просидела взаперти и в темноте несколько часов. Я методично фиксировал этапы её падения: от решимости «наказать» — до животного страха. Последние десять минут она провела, скуля под дверью, как раненое животное.
— Максим, разве ты не понимаешь, я буду с тобой всегда… пожалуйста, ты должен выпустить меня. Я люблю тебя… пожалуйста… Почему? Почему ты делаешь это? Умоляю… — еле слышно стонала она.
И снова плакала — беззвучно, судорожно. Мне было приятно осознавать, что каждое всхлипывание отдаётся болью в её груди.
— Я не хочу умирать… Умоляю, выпусти меня… Пожалуйста. Просто открой дверь и я сделаю всё, что ты захочешь… Пожалуйста… Что ты хочешь, что бы я сделала? Прошу тебя…
Мне нравится слушать её мольбы, и я молчу.
Она уже наплакалась до тошноты, до металлического привкуса во рту, до ломоты в висках. Силы почти иссякли, но истерика цепко держит её: тело содрогается в беззвучных рыданиях, и я уверен, в глазах только пустота, заполненная лишь животным страхом.
Страхом, что питает моё Чудовище.
— Ты слышишь меня? Максим? Я никому ничего не скажу… Я буду такой, какой ты захочешь… Дай мне шанс, пожалуйста… Максим. Чего ты хочешь, что мне сделать для тебя? Я сделаю всё что угодно…
Я бы мог слушать её мольбы вечно, но не сегодня. Моё Чудовище очень голодное. Настолько, что уже не может ждать… и, оно начинает сердиться, потому что его игнорируют.
Я открыл дверь — свет врывается в её темницу. Она жмурится, прикрывает глаза руками: свет режет, как нож. Какая же она ничтожная. Словно страх стёр её до микроскопических размеров.
— Умеешь хранить секреты?
— Да, я никому ничего не скажу… Никому. Обещаю! — сбивчиво отвечает Тюльпан.
Она верит, что у неё есть выбор. Я подхожу к ней, заглядываю в её заплаканные глаза.
— Хочешь домой? — мой голос звучит мягко, почти успокаивающе.
Она судорожно кивает. Боится, что передумаю. Может всё ещё надеется, что это неудачный розыгрыш.
Её нос заметно покраснел и опух, кожа вокруг него натянулась и приобрела неровный оттенок. На щеках, спускаясь от уголков глаз, засохли прозрачные дорожки слёз — местами они собрались в маленькие капли, застывшие у линии подбородка. Глаза были красными, воспалёнными, белки покрылись сеткой лопнувших сосудов. Лицо приобрело землисто-серый оттенок, потеряло тонус: уголки губ опустились, веки отяжелели, а взгляд застыл в одной точке, лишённый всякого выражения.
Я отстегнул её от цепи и помог подняться на ноги.
Она всё ещё верила мне — и в этом была её главная ошибка. В глазах — робкая надежда, дрожащие пальцы касаются моей руки (на мне латексные перчатки, но она настолько раздавлена, что её мозг не фиксирует эту деталь).
Глупышка, ищет крупицы человечности, принимая малейшую ласку как спасательный круг. Её страх убежать — это страх потерять даже иллюзорную опору. Лучше знакомый кошмар, чем неизвестность за дверью.
И поэтому я целую её, нежно, в последний раз. Она цепляется за этот поцелуй, как за ниточку, ведущую в ту реальность, где этого кошмара ещё не было, неосознанно отвечая на мои опасные ласки.
А потом мои руки сжимаются на её шее.
Я наваливаюсь на Тюльпан всем телом, она оседает не в силах больше сопротивляться, и я прижимаю её к полу, наблюдая, как её лицо наливается багровым. Её ноги дёргаются в бесполезных конвульсиях, пальцы царапают мои запястья — тщетная попытка освободиться. Силы заведомо не равны.