Артём Головин – Секретики. Часть первая (страница 8)

Снял обувь, аккуратно поставил её в обувницу и направился в ванную — к большому зеркалу.

Вгляделся в отражение: всё такой же ухоженный и неотразимый. Но в висках стучат её слова — эти грязные, абсурдные слова. Где, в каком извращённом видении она разглядела во мне «вонючего чурку»?!

— Ну, пиздец, товарищи, — сказал я своему отражению.

И не мог унять эту внутреннюю агонию. Понимал, что сказала она это специально, что бы уколоть. И это сработало. Она не просто вывела меня из себя, а заставила сомневаться в своей уникальности.

Чудовище требовало: «Накажи».

А где её отыскать в многомиллионном мегаполисе? Хотя… Найти человека — пара пустяков (если есть дополнительные инструменты), номер-то я её предусмотрительно запомнил.

Но проблема, увы, глубже. Эта особь — не трофей, а недоразумение. Грязная, вульгарная и лишённая малейшего намёка на достоинство.

Моё Чудовище гудит — оно в ярости. Но я знаю: скоро оно остынет. Оно слишком возвышенно, чтобы мараться о подобную особь. А Макс Лихолетов, конечно, мог бы её найти и с удовольствием раскроить ей череп — чисто из спортивного интереса. Так что пусть наслаждается своим положением, пока может. Я даже взвешивал: стоит ли тратить силы на это?

Москва

Июль 2020 год

Быстро ополоснулся в душе, оделся и вышел из квартиры. Сегодня Митя пригласил в гости. Ожидается — «классная» тусовка в «теплой» компании медсестёр из его психиатрического отделения. По пути я запланировал короткую остановку у магазина. Надо купить алкоголь и что-нибудь к столу: сырную нарезку, оливки, естественно, ещё фруктов. Может чего ещё прихватить — посмотрю по ситуации. Не люблю ходить в гости с пустыми руками — это не по правилам.

Друг жил в Истринском районе — далековато от меня, если считать в московских пробках. Я же обитал в старой части Москвы: рядом с Курским вокзалом, у Садового кольца. Перед тем как отправиться в путь — зашел в кофейню — взять латте и круасан в дорогу.

Глядя на молоденькую бариста, которая готовит мне кофе, я вдруг ловлю себя на мысли: как бы отлично было пригласить её к себе домой и хорошенько отыметь, чтобы у неё дрожали колени. А потом бы я сжал её худенькую шейку так, чтобы перекрыть ей воздух. И наблюдал, как она бьётся в предсмертной агонии.

— Ваш кофе готов.

Её голос вывел из приятных мыслей, но возбуждение от собственных фантазий всё ещё будоражило.

— Ваш кофе, — повторила она, потому что я снова завис, разглядывая рисунок на её одежде. На бариста был забавный свитер с кошками. Одна большая кошка и три маленьких.

— Спасибо, — прозвучало тихо, с оттенком «томления», а в интонации отчётливо читалась «благодарность».

Бариста улыбается в ответ — и я прекрасно знаю этот взгляд. В нём — зачарованность, смутное желание чего-то большего, ещё не осмысленное, но уже пробудившееся. Её улыбка — призывная и манящая, точно рассчитанная на того, кто достоин такого внимания. И вот она подаёт мне кофе лично в руки — не ставит на столешницу, как делает для всех остальных, — а протягивает, и её пальцы едва касаются моих.

Да, именно это мне сейчас и нужно: подтверждение, что я — центр притяжения. Но сегодня у меня другие планы.

Вышел из кафетерия, сел за руль и направился в сторону Митиного дома.

Кошки, изображённые на свитере баристы, запускают flashbacks.

Почему мне не жаль людей? Почему их боль вызывает у меня лишь раздражение, а не сострадание? Я долго искал ответ — и нашёл.

Люди — живые, да, как кошка, как собака, но их страдания — это просто информация. Плачущий ребёнок или скорбящий коллега — всё это не трогает меня. В жизни я безупречно надевал маску скорби, носил её — когда того требовали обстоятельства. Потому что люди верят в эти маски. Мир любит фальшивые слёзы. А я играю по его правилам… пока не настанет время установить свои.

Но ведь я не всегда был таким. Когда-то и я умел чувствовать — до того, как увидел истину. В детстве я таскал еду бродячим животным, хотя сам недоедал. Думал, что помогаю. Но теперь понимаю: это было просто отражение собственного одиночества. Я видел в них себя — отверженного и ненужного. Это была иллюзия сострадания.

И затем пришло осознание: мир не нуждается в жалости. Он нуждается в порядке. А жалость — удел слабых. Мне очень рано пришлось вырасти из этих иллюзий.

Судьба обходилась со мной гадко — испытывала всю возможную жестокость разом. Того, что я пережил, хватило бы на пятерых — но она выбрала меня одного. В моей жизни хватало и грязи, и серьёзных испытаний. Не каждый способен выдержать эти «подарки» судьбы. Но со временем я понял: эти раны — ресурс. Я понял, как устроена боль и как устроен этот мир.

Но кошки… это flashbacks.

Однажды я подобрал бездомную кошку, и притащил домой. Это было в начальной школе (в первом классе, если быть точным). Я, конечно, отгрёб по полной — жопа болела ещё неделю от «процесса воспитания». Но «сестра» обрадовалась кошке и животное оставили.

Моё детское сердце не могло не привязаться к этому жирненькому, ласковому существу. Никто не заметил её беременности — и на свет появились три полосатых котёнка. Я проводил часы у коробки: разглядывал, как они жмурятся, трогал крошечные лапки и розовые носики, вдыхал их особенный запах. В те минуты я был по—настоящему счастлив. Искренне и наивно.

По—моему, это было лето, возможно каникулы, так как я ходил на «продлёнку» как ребенок из многодетной семьи. В тот день я вернулся из школы раньше обычного. Дома никого не было. Прошёл на кухню. День стоял яркий и солнечный, свет лился в окно и полосой ложился на пол. Там, в этой золотистой полосе, нежились кошка с тремя котятами.

Я подошёл, наклонился, чтобы погладить одного из малышей, и моя детская рука коснулась его головки. Лучи солнца жгли кожу пальцев. Сначала я не понял, что не так — в этом касании было что-то неправильное. Котёнок оказался твёрдым и холодным. От неожиданности, по инерции — провёл ладонью по его шерстке ещё пару раз, прежде чем осознал всё до конца.

До меня, наконец, дошло: все четверо мертвы — и кошка, и котята. Их тела лежали неестественно вытянутыми, будто кто-то натянул их, как струны на гитаре. Это было так чудовищно и ненормально.

Кухню заливал яркий свет, щебетали птички, за окном шумели деревья и слышался звонкий смех детей. Солнце нещадно пекло. А на полу лежали холодные мертвые животные. Это был такой дикий контраст.

Я стоял и не мог пошевелиться, испытывая абсолютное ошеломление. В голове билось: «Так не должно быть!» Но мир не логичен: жизнь и смерть могут существовать в одном мгновении. Свет не изгоняет тьму, а любовь не спасает от боли. Это понимание навалилось на меня всей тяжестью и погрузило в пустоту, где не было ни страха, ни слёз — только тишина.

Я догадался, что кошек отравили взрослые. И я понял, что животные страдали — лужицы крови у мордочек, следы рвоты на полу были красноречивее любых слов. Они мучились, но мне не суждено было помочь и всё это было неправильно.

Судьба подвела меня к черте. Это был первый рубеж. Первый круг ада, если угодно. И мне стало ясно: никаких границ нет. Есть только иллюзия морали, которую люди придумали, чтобы не бояться самих себя. И я увидел мир без фильтров: грязный, жестокий и честный.

В тот момент я только прикоснулся к этому знанию. И тогда что-то оборвалось во мне — после этой истории я больше не испытывал жалости к людям. Не то чтобы я об этом размышлял: просто однажды понял, что эти чувства больше не откликаются. Но если бы для других это была «временная болезнь», то для меня, видимо, это уже окончательный «диагноз». Моя пустота не лечится. Да я и не хочу её лечить.

Эти мысли крутились в голове всю дорогу до Митиного дома.

Возможно, где-то глубоко внутри ещё шевелится что-то живое, что-то, что тоскует по эмоциям — по теплу, по смеху, и даже по боли. Это что—то частенько проявляется в стенах Митиного дома. Но я давлю это в себе. Потому что эмоции — это ловушка. Они делают тебя уязвимым.

В зеркале заднего вида автомобиля отразилось моё задумчивое лицо, слегка размытое в тусклом свете уличных фонарей. Тени легли под глазами, а лоб пересекла глубокая морщина — след долгих раздумий. Очевидно, эти размышления слегка испортили мне настроение. А может, всему виной водитель Bentley, который меня подрезал.

И нет, никакой зависти к крутой тачке — я просто не запрограммирован на эти милые человеческие эмоции. Эта особь, скажем так, — ошибка эволюции. А что до тех, кому такие «губастые» нравятся… Ну, у каждого свои критерии отбора. Подозреваю, что у этих ценителей проблема не с выбором, а с самооценкой.

На торпеде запиликал телефон. Я лениво повернул голову. На экране всплыла фотография контакта — Митя.

— Алло́?

— Привет! Ну ты где? Мы тут все тебя заждались уже!

— Да я почти у тебя, честно! Минут через пять точно буду, не переживай.

— Ждём! — Митя отключился.

По его голосу стало понятно, что веселье в самом разгаре. Машина свернула на знакомую улицу — фонари здесь горели тускло, деревня, одним словом. Припарковался у обочины.

Этот дом, когда—то был живым. Он дышал теплом, семейностью и какой-то беспечной радостью. Домик был небольшим. Перед ним располагался просторный палисадник с густыми кустарниками и пышными клумбами цветов. Зелень почти скрывала окна, создавая ощущение уединённости и уюта.