Артём Фролов – Сны санитара Антипьева (страница 5)
– Н-не… – лицо, как затёкшая пластиковая маска.
– Смотри, а то поешь… Значит, говоришь, мы – боги?
– Ч-чего?
– Ну, ты говорил: мы – боги, мы – боги… – усмехнулся, с интересом взглянул на меня.
Да, действительно… в какой-то момент странствий по планам сознания я что-то такое говорил Сапогу. Надо же… От бога до пластмассовой куклы один шаг.
Вскоре мы с Эвитой отправились домой, в Купчино. Шли пешком, поскольку транспорт не работал (было часа четыре утра), к тому же мы жили поблизости. Дул отвратительный тёплый ветер. Вся местность была ненатуральная, враждебная, искусственная. Вцепившись друг в друга, мы двигались под серым пластмассовым небом, как насекомые по лабораторному столу, не чая добраться до спасительной щели.
Дома кое-как разделись и забрались под одеяло. Эвита, к счастью, быстро заснула, меня же ждал кошмар. Перед глазами шли бесконечным строем ряды какой-то полиэтиленовой мрази, в голове с треском шуршала виниловая дорожка, сквозь которую прорывалась одна-единственная фраза: «Психика сорвана… психика сорвана…» – голосом механического робота-психиатра. Где-то на задворках сознания зародилась и стала разрастаться до размеров леденящего ужаса мысль: я сошёл с ума, и мне теперь одна дорога – в дурдом.
И ещё было желание – убить Сапожкова.
Через какое-то время, когда липкий пластиковый ужас затопил меня до краёв, я вылез из-под одеяла и, с трудом разгибая спину и конечности, вывалил из тумбочки медикаменты. Негнущимися пальцами сломал нужную ампулу, набрал в шприц два куба и воткнул иглу в свой пластмассовый зад.
Да будет благословенна Медицина и её младшая сестра – Фармакология! Сразу же в голове моей зазвучал родной голос Джеймса Брауна, как-то отмяк мышечный пластик, и я провалился в спасительное ничто.
На следующий день я должен был прибыть на пересдачу зачёта по терапии. Начинался июнь, маячила сессия. Не поехать было нельзя.
Пустой, как консервная банка, с оловянным взором, я вхожу в клинику факультетской терапии. На лестнице однокурсник, гомосексуалист и председатель студенческого научного общества Максим Шевеляк закуривает дамскую сигарету с ментолом.
Как сомнамбула, захожу отлить. На стене туалета кривая надпись:
«Всё проходит, даже тенезмы»[2].
Ниже, другим почерком:
«И начинается мелена»[3].
Иду по широкому коридору клиники. Предсессионная толчея. Толпы белых халатов. Та-ак… Мне, кажется, сюда.
Толкаю высокую дверь.
– Здрассьте…
Доцент кафедры факультетской терапии Зоя Руматовна – подвижная старушонка, смахивающая на карлицу. Голос детский, ручонки маленькие. На морщинистом лице блестящие глазки. Даёт мне задачу, рулон кардиограммы и рентгеновский снимок.
– Садитесь.
Двигаюсь медленно, как во сне. Ощущение эмоциональной и умственной выпотрошенности; голова слегка дребезжит, словно дырявый детский барабан.
Отодвигаю стул, сажусь. В углу две девчонки вздыхают над своими билетами.
Разворачиваю ленту ЭКГ. Некоторое время тупо смотрю.
«Т-так… Где предсердия? Вот они…» Мысли в голове с трудом ворочаются, как язык во рту паралитика. Беру циркуль, измеряю: «QRS с частотой 26 в минуту… От предсердий независимы…»
Зоя Руматовна тем временем начинает пытать одну из студенток. Та говорит что-то невнятное, теребит наманикюренными пальцами листочек и, не родив ничего пристойного, отправляется в свой угол думать дальше.
– Доктор, ну что там у вас? Давайте.
Подумать не даст как следует. Гонит, как на пожар.
– Что на кардиограмме?
– Э-э-эм… полная атриовентрикулярная блокада… Замещающий желудочковый ритм.
– Правильно.
Ювелирным движением маленькой руки втыкает рентгенограмму в негатоскоп.
– Ну-с?
Какая-то муть там у корня правого лёгкого, что ли… Никогда я не был силён в рентгенологии.
– Ну так что?
Не нукай, не запрягла ещё…
– Пневмония… правосторонняя. М-м-м… среднедолевая.
– Так… А что с задачей?
– Миеломная болезнь…
– Давайте зачётку.
Шуршание зачётки, заветное «зачтено». Выгребаю из кабинета под завистливыми взглядами девчонок.
Только к вечеру следующего дня я обрёл способность нормально мыслить и чувствовать. Механически воткнув в магнитофон
Так закончилось празднование «пластмассовой свадьбы».
Вскоре менты накрыли кустарную сборку портативных модуляторов, и Сапожков переключился на оптическую офтальмо-стимуляцию. Освоив методику и через подпольные каналы приобретая полихромные микролинзы, Сапог не раздумывая бросился в безумный гамма-водоворот.
Оптическая стимуляция таламуса во много раз мощнее обычной, и последствия её могут быть печальными – от стремительной нейродегенерации до множественных кровоизлияний в мозг. Я не испытывал большого желания присоединяться, поэтому дальнейшие события наблюдал как свидетель.
Худельман тогда снимал огромную комнату в пустой заброшенной квартире на Васильевском острове. Сапожков обитал у него, перетащив туда свою мощную аудиоаппаратуру с винтажным ламповым усилителем.
Гамма-оргии перемежались отходняками, когда участники действа медленно приходили в себя, часами лёжа на протёртых диванах.
В те времена к ним в гости как-то зашёл один уголовник, знакомый Сапога. Некий Андрюша с рыжими всклокоченными волосами. В руках он держал торт.
– У меня сегодня день рождения… А отметить как-то не с кем. Да и приглашать некуда… Вот и думаю – зайду к вам. Давайте чай пить.
Андрюша только что освободился после отсидки за убийство.
Стали пить чай. На каком-то повороте беседы Андрюша, желая привести пример недопустимого поведения, сказал Худельману, показывая на Сапога:
– Ну, это если бы как он бросил тебе в лицо кусок торта…
В следующую же секунду Сапожков схватил с тарелки шмат бисквита с кремом и со всей силы шмякнул его через стол Худельману в морду. После секундного оцепенения тот среагировал, и в Сапога полетела ответная порция. С криками дуэлянты швырялись друг в друга тортом; через полминуты боезапас иссяк, а бойцы, перемазанные кремом, валялись на полу, корчась от хохота.
Андрюша с отвисшей челюстью тупо смотрел на комья праздничного торта, размазанные по старому паркету.
– Ну, блин… – только и смог он сказать.
Оптическая нейромодуляция – это серьёзно. Это вам не какая-нибудь психоделическая муть. Оптическая нейромодуляция не оставляет места для слюней и сантиментов. Она требует стопроцентной отдачи…
В общем, дальше начинается грустная часть истории. Сначала Сапог с Худельманом загремели в клинику Поленова с постстимуляционным энцефалитом – состоянием, либо проходившим бесследно в течение трёх недель, либо, в случае рецидива, приводящим к быстрой смерти нейромана. На этот раз друзьям повезло, и оба они пошли на поправку.
Клиника отрезвила Худельмана, который в глубине своей всегда был здравомыслящим человеком. Вскоре он женился на однокурснице, которую медицина интересовала больше, чем нейронавтика. Это определило его дальнейшую судьбу.
Сапожков по выписке из клиники тоже на какое-то время образумился. Он сел на диету, которую именовал «базисной терапией»: овсянка, кефир и альтернативная музыка безо всякой модуляции. Я периодически навещал его. Мы курили, слушали
Однако период базисной терапии надолго не затянулся. В голове у Сапога поселилась идея фикс: поднять частоту таламуса втрое выше обычной. Он быстро изучил базовый курс биологии и двинулся дальше. Записавшись в Публичную библиотеку, Сапожков часами сидел в читальных залах за книгами среди студентов и аспирантов, потом ехал на Сенную, брал у торговок из-под полы партию микролинз и пытался воплотить в жизнь полученные знания. Лабораторией служила кухня хрущёвки, где Сапожков проживал со своей матушкой. На кухонном шкафу и холодильнике громоздились энцефалограф и мощный оптический модулятор. На колченогом столе валялись фолианты по нейрофизиологии.
У меня сохранилась одна из фотографий того времени. Сапожков во время очередного эксперимента. Он держит в пальцах пробирку с ярко-красным содержимым (идёт сепарация оптической суспензии), глядя через неё на свет… Лицо исхудалое; взор сосредоточен и отрешён.
Запредельная стимуляция таламуса будила в Сапожкове вдохновение живописца. Он хватал кисть, краски и в течение нескольких часов исступлённо покрывал стены комнаты яркими, пугающими образами. Когда действие процедуры заканчивалось, Сапог, измочаленный и опустошённый, лежал на диване, с восторгом и страхом взирая на свои творения, зачатые в пробирке над грязной плитой.
С работы к тому времени его давно уже выгнали. Из человека, всегда имевшего деньги в кармане, Сапожков стал вечным должником. К тому же скоро всем стало ясно: давая Сапожкову деньги в долг, ты прощаешься с ними навсегда. Желающих общаться с ним было всё меньше.
Когда я был у Сапога в последний раз, музыку мы уже не слушали. Куда-то исчезли колонки, ламповый усилитель, а вместе с ними – предмет моей зависти, полные собрания фирменного винила
Редко, раз в полгода, через десятые руки доходила разноречивая информация: Сапог на звонки и сообщения не отвечает, что с ним – неизвестно… Сапог работал в какой-то кофейне, но не очень долго… Видели у метро, выглядит плохо… Покрестился в церкви… В очередной раз избит… Приходил в гости, потом обнаружили пропажу денег и мобильного телефона… Так прошло два или три года. И вдруг – Сапог женится! Вот так номер! Чуть позже известие подтвердилось: действительно женится. И причём на красивой девушке из обеспеченной приличной семьи, студентке, некурящей и непьющей. Ну и ну! Родители невесты, разумеется, в шоке от будущего зятя. Однако поделать что-либо не в силах – невеста беременна и намерена рожать.