Артём Фролов – Сны санитара Антипьева (страница 4)
Использование каталки по прямому назначению, то есть для вывоза трупов, было привычной работой – в кардиологическом отделении люди умирают часто. Однажды мы дежурили в новогоднюю ночь (нас поставили в график как самых молодых и не обременённых семейством). Кого-то из больных отпустили домой, кто-то устраивал у себя в палате свой тихий нехитрый праздник.
– Эй, Артёмы! – кричала из палаты больная с бойким взглядом по фамилии Зильберман. – Принесите кружки, я вам соку налью!
Мы не отказывались. И даже приносили кружки, наступая на собственную гордость. Есть хотелось ужасно.
– Моя фамилия Зильберман… – сообщала она давно известную нам информацию. – «Зильбер» по-немецки – серебро…
Она повторяла это всем без исключения.
– Спасибо… Мы знаем. Кстати, время вашего укола. Давайте ягодицу…
В это время в одиночной палате умирал старенький дедушка Кокоткин. Мы носились по вечернему отделению, доделывая последние назначения, и, пробегая мимо полуоткрытой двери, заглядывали к нему – маленькому, худому, килограммов сорок весом, лежавшему с задранным к потолку щетинистым подбородком. Он давно был без сознания, ненужные теперь вставные челюсти валялись на тумбочке, рот запал глубоко внутрь, и сквозь сухие бледные губы со свистом и почти уже без толку двигался спёртый палатный воздух.
Патагонов погладил себя ладонью по блестящему черепу:
– Интересно, в этом году помрёт или уже в новом?
– Кто ж его знает… Помирал бы уж в этом, чтоб до ужина со всеми делами разобраться. Или жил бы дальше – по крайней мере до следующей смены.
– Это да…
Время шло к Новому году. Кокоткин продолжал дышать; дежурный православноориентированный врач Олег Владимирович (один из немногих, кто благосклонно взирал на мои длинные волосы) сделал запись в истории болезни, произвёл над Кокоткиным нечто вроде молебна и удалился, оставив его на наше попечение.
Мы заглянули к дедушке ещё пару раз и пошли садиться за праздничный стол, состоявший из больничного винегрета и припасённой клюквенно-рябиновой настойки.
Винегрет после краткого приступа отвращения был засунут в голодную утробу. Количество настойки постепенно уменьшалось. Старый телевизор, показывавший только один, самый главный, канал, мигал сероватым экраном. Там на сцене кривлялся известный на всю страну певец нетрадиционной ориентации; блеск серпантина и напомаженных волос артиста прорывался сквозь пелену пыльных серых полос. Патагонов, молча затягиваясь сигаретой и взгромоздив ноги в тяжёлых ботинках на подоконник, пристально глядел куда-то сквозь стену. Мы выпили ещё; дурацкая песня, облупленный стол, бритая голова моего друга, грязный потолок и прокуренная насквозь сестринская комната медленно уплывали куда-то вдаль… Я долго удерживал затуманенным сознанием обрывки всего этого празднества, пока окончательно не провалился в глубины своих новогодних снов.
Наутро меня разбудил Артём, встряхнув за плечо:
– Вставай… Дедушку Кокоткина надо всё-таки выносить.
Мы завязали дедушку в простыню и легко переложили на каталку. Перевезли в лифте на первый этаж, отворили лязгающие двери и выкатили на улицу, к дверям мертвецкой.
Утро нового, 1995 года было до странности тёплым и светлым. Снега нигде не было. В воздухе висело реальное ощущение наступающей весны.
Мы – боги
Когда у меня не было знания, я отвращался от преступников, грешников, падших, хотя во мне самом было с избытком и преступления, и греха, и грязи; когда же я очистился и печать спала с глаз моих, я в духе низко поклонился вору и убийце и припал к стопам проститутки; ибо я увидел, что эти души приняли на себя ужасное бремя зла и выпили за всех нас яд – эту грязную пену на волнах мирового океана.
Умер Сапожков. Царствие ему небесное, как говорится. Хотя гарантии попадания туда у него, конечно, нет.
Учитывая прежние заслуги…
Познакомился я с Сапогом в теперь уже далёком 32-м году. Мы с Худельманом брали у него картриджи для нейромодуляции. Продукт оказался качественный, никаких проблем. Поэтому контакты продолжились. Из деловых переросли в приятельские, чему способствовали общие интересы – альтернативная музыка плюс методы экспериментальной нейронавтики.
Сапожков был немногословным человеком с неполным средним образованием. Хорошо сложённый, среднего роста. Его слегка портили криво выросшие жёлтые зубы, которые он редко обнажал в улыбке. Сапог выделялся среди нас, вечно нищих студентов, наличием стабильного крепкого заработка, поскольку работал полупродавцом-полугрузчиком в какой-то оптовой водочной конторе. К тому же иногда приторговывал картриджами – разумеется, нелегально.
Вопреки отсутствию образования, Сапог имел развитый интеллект, чувство юмора и вообще мыслил неординарно. Читал Берроуза, Довлатова, Борхеса. При этом языком много не болтал, а если изрекал что-нибудь, то метко и по делу. Отлично фотографировал. К вещам и деньгам относился с некоторым пренебрежением.
Был щедр и всегда спонсировал наши психоделические опыты.
Как раз тогда в Питере набирала популярность гамма-стимуляция таламуса; когда-то она была разработана как способ немедикаментозной анальгезии, но в связи с галлюциногенным действием была исключена из арсенала анестезиологов и отдана на откуп ветеринарии, где используется и поныне. Одному господу богу известно, какие глюки посещают жеребца под гамма-стимуляцией, когда нож пьяного ветеринара делает его мерином… Но вот что творится в существе студента с таламусом, перегретым высокими частотами, – я знаю не понаслышке.
Сапожков через свои криминальные связи приобрёл портативный нейромодулятор, и вскоре вся наша компания радостно приобщилась к данному пласту психоделической культуры.
Этот день вошёл в анналы истории как «пластмассовая свадьба». Мы с Эвитой отмечали первую годовщину законного бракосочетания и всё гадали, как зовётся эта дата – то ли картонная, то ли бумажная, то ли стеклянная свадьба, да так и не вспомнили. Отмечать поехали в Зеленогорск.
Добравшись до берега Финского залива, развалились на пляже. Миша Нагумов, морщась от дыма, развёл маленький костерок из палок и старых листьев, подобранных тут же. Со стороны моря временами дул нестойкий тёплый ветер. Сапожков, лёжа на боку, поводил пальцем по экрану модулятора, ввёл нужные параметры и вежливо предложил всем контейнер с одноразовыми пластырями-электродами.
Потом взял один из них на кончик пальца и, задумчиво глядя поверх залива, приклеил его на свой бритый висок.
При гамма-стимуляции активность таламуса меняется медленно, минута за минутой; реальность трансформируется так же – микроскопически, постепенно, словно кристаллизуясь, восприятие перестраивается, словно кто-то тончайшими срезами убирает шелуху повседневности; мягко, но неумолимо врастает в тебя сверкающими изломами, освещает путаные закоулки мира, в которых ты бывал аксолотлем и кшатрием.
Обнажаются вещи, лежащие в основе и человеческой жизни, и всего мироздания, и самого тебя как капли, влившейся в поток. Приходит понимание того, что ты пребывал во сне и пелена, упав, открыла то, о чём ты всегда помнил какой-то далёкой частью своего существа…
Весь мир – как огромное дежавю; прекрасный и пугающий, он разворачивается перед тобой своими бесчисленными гранями, и каждая заставляет вспомнить о том главном, что когда-то давно знал, но о чём позабыл в кутерьме, суматохе, сутолоке… И, как птицы, вспугнутые хлопком ладоней, поднимаются из лабиринта памяти детские сны, смутные образы, забытые лица, рождая пронзительное чувство обретения давней потери.
Время исчезает, стирается, пропадает; после не определить, сколько прошло – час или сутки. Сумрачное небо над Финским заливом, стриженый затылок Сапожкова, смуглая кожа на животе любимой, мусорный песок – всё это вне времени, всё – части тебя самого, безмолвного, вечного.
Обратно ехали на электричке. Сапожков предложил продолжить у него дома; туда добрались уже к полуночи, прихватив по дороге Худельмана, который, как всегда, болтал без умолку. Слова казались пустыми дрожащими шарами, которые лопались где-то на границе сознания, оставляя ощущение невесомости.
Приехав к Сапожкову, сразу повторили процедуру. Как потом выяснилось, Сапожков намеренно установил мощность гамма-стимуляции в два раза больше обычной. Довольно быстро я погрузился туда, где от моей личности не осталось ничего, кроме висящего в бесконечности, фосфоресцирующего яркими радужными огнями пузыря, выпускающего щупальца гигантской амёбой и пульсирующего в такт собственному дыханию. Со стороны это выглядело довольно глупо – я сидел на диване в комнатушке Сапожкова вытаращив глаза и громко шипел, вдыхая и выдыхая полной грудью.
– Тише ты, дурень, мать разбудишь… – Сапожков (который сам стимуляцию не повторял, угостив нас лошадиной мощностью) отвёл меня в пустую комнату и уложил на диван.
Через какое-то время вроде бы стало возвращаться нормальное восприятие реальности, но тут меня ждал неприятный сюрприз. Моё собственное тело оказалось сделанным из пластмассы отвратительно голубого цвета и полым, будто у куклы. Ощущение до тошноты натуральное… К тому же и всё вокруг стало пластмассовым.
Сапожкова я нашёл на кухне.
– А-а, ожил?.. – он выковырнул из скользкой бумажной пачки кусок творога и принялся поливать его сгущёнкой. – Хочешь?