Артём Фролов – Сны санитара Антипьева (страница 6)

Пришлось тестю раскошеливаться. Сапожков ободрал обои с нейрошедеврами, сделал приличный ремонт в квартире и перевёз к себе молодую жену Лену с новорождённой дочкой.

В этот момент была какая-то эфемерная надежда. Но она не оправдалась. Импульсы семьянина и отца были ничем по сравнению с зовом гамма-стимуляции.

Через некоторое время Лена вышла на работу. Сапог сидел дома с дочкой, при этом ежедневно подключаясь к модулятору. Тесть взял на себя все расходы, включая покупку самых лучших, монокристаллических, электродов для любимого зятя.

Естественно, бесконечно так продолжаться не могло.

Я гулял с дочкой. Она лазила по старому пересохшему фонтану, охотилась на мелких чёрных муравьёв.

Звякнул смартфон. Мне написал Нагумов. «Привет! Сапожков умер…»

Не раз и не два мне приходилось слышать о смерти своих знакомых, и, разумеется, большой радости я никогда не испытывал. Но всё же обычно это было лишь подтверждением ожидаемого исхода. Для нейромана смерть – дело простое и обыденное, с той лишь разницей, что случается только однажды. Поэтому, как бы это цинично ни звучало, все относятся к подобным событиям, словно к неизбежным мелким неприятностям.

Но в этот раз мне стало действительно не по себе… Возникло ощущение, что где-то что-то я не доделал и теперь уже ничего нельзя исправить. Вспомнился Сапог, предлагающий мне творог со сгущёнкой. «Мы – боги…». Н-да-а…

– Когда это случилось?

– Девять дней уже. Похороны завтра.

На похоронах я не был. Хотя поехать хотелось. Но для этого пришлось бы потратить целый день; я предпочёл провести его с семьёй.

Через пару дней приехал Миша.

Долго сидели за столом, потом устроились на балконе. Пили коньяк, глядели сверху на высокие тополя, отдыхающие после долгой дневной жары.

– Ну, что там было на похоронах-то?

Миша слегка поморщился. Погрыз нижнюю губу.

– Если бы Сапожков видел свои похороны, они бы ему не понравились.

– Кто был?

– Да-а… – Нагумов махнул рукой и с шумом выдохнул табачный дым. – Почти никого. Я с Худельманом… гроб мы несли. Да родственники. Самое интересное, что я с Сапогом виделся незадолго до его смерти. Был у него в гостях. Давно мы не пересекались, а тут он вдруг позвонил; ну я на следующий день собрался, взял водки и поехал к нему. Встретились на «Ломоносовской».

Он попросил подождать его немного и толокся с нейроманами в подворотне у метро, решал свои вопросы. Потом приехали к нему. Лена дома была; они оба сразу же подключились.

– Ка-ак?! Он и её подсадил?

Миша печально покачал головой.

– Да. Лена последнее время тоже сидела на модуляции.

– Ужас… – я представил двухгодовалого ребёнка, живущего с родителями-нейро. – А девочка?

– А что девочка… Ходит, ресницами хлопает, лопочет чего-то… «Мама, мама…» А мама сидит за столом – никакая, весь лоб в ожогах от электродов; кипяток себе в кружку наливает и отрубается на ходу, чуть девчонку не облила, я чайник едва успел подхватить… Мрак, в общем.

– Да уж.

Помолчали. Остывающий воздух висел среди деревьев над головами прохожих.

– Ну, посидели мы, выпили, поговорили. Сапожков сказал мне такую вещь: «Через год ни меня, ни Лены не будет в живых. Я хочу попросить Худельмана, чтобы после нашей смерти он позаботился о дочке…»

– Ты Худельману об этом говорил?

– Ага. Он прифигел, конечно… Ну так вот. Я тогда ночевать остался у Сапога-то. Утром уезжал, он проводил меня, простились мы очень душевно, обнялись даже. А потом я сел в автобус – смотрю: ё-моё, деньги у меня стырил… Наличку я не ношу обычно, а тут у меня тыщи три как раз с собой было. Он их и слямзил, гад, ночью.

– Да уж…

– Ну, а через пару дней один его дружок позвонил и сказал – умер, мол, Олег. Не сразу удалось выяснить – правда или нет. Оказалось, правда. Долго он лежал в морге – дней десять.

– А чего так?

Нагумов вытащил сигарету.

– Да там какие-то криминальные дела… Экспертизу делали очень подробную. Хотя официальная версия была – последствия гамма-стимуляции с кровоизлиянием в мозг. Как написано в справке: причина смерти – несчастный случай… – усмехнулся и закурил.

– Где хоронили?

– А его кремировали. На Пискарёвке большой крематорий. Недалеко от Центрального судебно-медицинского морга, помнишь?

– Как не помнить…

Более мерзкого места я в своей жизни не видывал. У нас там был цикл по судебной медицине на пятом курсе. Огромное одноэтажное здание среди бескрайних пустырей Пискарёвки. Все его многочисленные залы тусклого кафеля и бетонные коридоры завалены трупами. Туда везут всех неизвестных, найденных где ни попадя, а также погибших насильственной и скоропостижной смертью. Вонь там стоит невероятная. Обугленные и гниющие, червивые и объеденные птицами – всего этого добра там просто навалом. Но нам повезло. Мы с Худельманом собственноручно вскрывали тогда парня, застрелившегося двумя часами ранее. Ещё тёплого, можно сказать. На правом виске зияла дыра. Сами стащили с него одежду, трусы, носки… Вскрыли грудную клетку, брюшную полость. Сняв скальп, циркулярной пилой распилили череп; извлекли деформированный, помятый мозг.

В моргах до этого я бывал неоднократно, но только тогда впервые понял, каким мусором становится человеческое тело после смерти. «Помни, человек: ты – прах…»

Когда с черепа сдирают скальп, лицо у трупа приобретает неестественное, глупое, беспомощное выражение…

А теперь, значит, туда угодил Сапожков.

– В морге было прощание. Отпевали даже. Хотя отпевание было… – Миша опять поморщился. – Поп второпях кадилом помахал (которое, кстати, даже не горело!), чего-то пробубнил. Халтура. Я-то ведь знаю, как это должно быть!

Миша – продвинутый православный с сильным налётом экуменизма.

– Сапожков лежал в гробу, непохожий на себя.

– Плохо выглядел?

– Я б его не узнал. Во-первых, он долго лежал в морге. Десять дней. Ну и потом, его подробно смотрели судебные эксперты. Волосы непонятно где, лицо перекошенное… Слушай, может, ещё выпьем?

– Давай.

Вернулись на кухню. Нагумов налил себе, я символически поднял свою недопитую.

– Гроб самый дешёвый – фанерный, что ли; обит непонятно чем, нитки во все стороны торчат… Но это ещё ладно. Привезли в крематорий. Там есть большие залы, для торжественных церемоний; мы были в комнате попроще. Занесли гроб, поставили на возвышение. Появился какой-то казённый служащий, произнёс речь…

– Речь? Он что, знал Сапожкова?

– Да нет… Ну, просто дежурная речь, дескать – сегодня мы прощаемся с нашим соотечественником Сапожковым Олегом Алексеевичем… и что-то ещё в том же духе. А потом сказал – ну, все свободны, всего доброго. Я-то ожидал, что сейчас и произойдёт кремация.

– И гроб уедет в геенну огненную?

– Ага. Спрашиваю у служащего – а как же, дескать, сама церемония? А он мне – да вы не беспокойтесь, мы тут всё сделаем; освободите помещение… Я хотел было возмутиться, да не стал. Все вышли, мужик погасил свет и закрыл дверь. А Сапожков остался лежать в тёмной комнате.

Вот вам и «в последний путь»… Сдали человека в утиль, как старый холодильник. И даже взглядом не проводили.

Помолчали. Я размышлял о том, какая судьба ждёт Олега дальше в соответствии с версией о загробной жизни. Миша, словно угадав мои мысли, сказал, глядя перед собой:

– Сапожков попал туда, где ему будет очень несладко. Выбраться он сможет при одном условии – если за него будут много и часто молиться.

И ещё поразмыслив, добавил:

– А если молиться за него мало кто будет, то, значит, и выбраться шансов у него почти нет.

Я иду по коридору клиники. У кабинета онколога сидит шеренга старух в одинаковых дешёвых париках, похожих на скирды сена. «После химиотерапии облысели…» – мелькает мысль. Они провожают меня глазами, синхронно поворачивая головы. Во взглядах, устремлённых на мой белый халат, я привычно замечаю тревогу пополам с надеждой.

Яйца птицы, или Как я стал солдатом

Мы молодые были тогда, волосатые и наглые. Хотя, уж если честно, наглыми были мы, когда нам ничего не угрожало. При виде разжиревшего дембеля-десантника под градусом наглость наша испарялась мгновенно… Трусоватые были ребята. Хилые, дравшиеся только друг с другом (и то в детстве), кроме гитар да палочек барабанных в руки ничего не бравшие. Худосочные рокеры-музыканты.

Как раз тогда мы ПТУ окончили. По восемнадцать лет нам исполнялось, и впереди светила армия.

Идти в армию, конечно, не хотелось. Имелись планы получше: играть свою музыку – вместе, честно и бескомпромиссно – и в скором будущем занять полагающееся место на музыкальном Олимпе.

Только вот с армией надо бы как-то разобраться… Вариантов было два: «косить» по здоровью или поступать в институт. Второй – предпочтительнее. А то назовёшься психом один раз – потом всю жизнь не отмоешься. Зато в институт попадёшь – наоборот, из дурака-пэтэушника в приличные люди выйдешь.

Куда же поступать? Надо бить наверняка. Пока в Питер на электричке из Киришей своих волочились, полистали справочник «Вузы Ленинграда», со знающими людьми поговорили. Нашли беспроигрышный вариант: сельскохозяйственный институт, отделение «Производство яиц и мяса птицы на промышленной основе». Конкурс – ниже не бывает: одна целая пять сотых человека на место.