Артём Фролов – Сны санитара Антипьева (страница 3)
– Студенты! В вену колоть умеете?
Мы замялись, и Людмила утешила нас:
– Ничего… Сейчас капельницу сниму и научу. Завтра же выделим вам фронт работ.
Она ушла, и мы остались в процедурной. На тусклом металлическом столе лежали рыжие бумажные пакеты – прошедшие стерилизацию шприцы. Вытащив из толстой бумаги страшного двадцатикубового стеклянного монстра, мы наполнили его физраствором и приступили к практике.
Я закатал рукав и обнажил кубитальную вену. Патагонов наложил жгут, обработал инъекционное поле спиртом и воздел острие толстой заржавленной иглы.
– Поаккуратнее там… – я на всякий случай закрыл глаза.
– Не боись… – новоиспечённый медбрат вонзил сталь в мою локтевую ямку, где мгновение спустя я почувствовал тяжкую распирающую боль.
Открыв глаза, я увидел распространяющееся в локтевом сгибе и набирающее синюшность жутковатое вздутие.
Патагонов потеребил себя за бороду:
– Я тебе, кажется, вену насквозь прободяжил.
– Вижу, не слепой…
– Давай в другую руку попробуем…
Вторая попытка венепункции также оказалась неудачной – теперь на обеих моих руках красовалось по здоровенному синяку.
Патагонов закряхтел и задрал рукава:
– Твоя очередь…
Я распаковал шприц и наполнил уж было его физраствором, но тут вошла Людмила:
– Чего это вы тут? – она посмотрела на мои руки. – Делать вам нечего, что ли? Бабушек вон целое отделение – на них и тренируйтесь.
И мы пошли тренироваться.
После первого рабочего дня на входе в метро мы повстречали двух омоновцев.
– Стоять, наркоманы! – сказал тот, что был пониже и поприземистей.
– Мы не наркоманы. Мы студенты…
Второй, обладатель крошечных пегих усиков, с сомнением осмотрел наши бороды и причёски.
– Рассказывай… – и пошевелил резиновой дубиной. – Наркотики, оружие есть?
– Какие наркотики? Студенты мы, медики!
– Документы…
Мы с затаённой гордостью предъявили свои студенческие билеты.
Коренастый сграбастал их в лапу и дубинкой подтолкнул нас вперёд.
– Шагай, наркота!
В отделении милиции нас подвергли досмотру. Усатый, источая густой запах солёной рыбы, повелел:
– А ну, руки покажите!
Мы закатали рукава. На моих локтевых сгибах красовались огромные синяки со следами свежайших инъекций.
– Гы-ы!! А говорил – не наркоманы!
– У нас практика сегодня началась! Мы тренировались…
– Рассказывай… А ну, выворачивай карманы…
В наших карманах и рюкзаках ни наркотиков, ни оружия на оказалось. Коренастый с сомнением взял в красную лапу потрёпанный том Кастанеды:
– Чё, правда штоль – ничего нет?
– Да я ж говорю – студенты мы, медики!
Он бросил Кастанеду обратно в рюкзак:
– А ну, пшли отсюда…
Со следующего дня, как и обещала Людмила, нас загрузили работой. Мы быстро освоили выполнение всех сестринских обязанностей: внутривенные и внутримышечные инъекции, капельные инфузии, раскладка таблеток, обработка врачебных назначений в историях болезни. В отличие от медсестёр (как правило – измотанных, уставших от жизни, дежурств и грошовой зарплаты тёток), мы были бодры, полны сил и щенячьей, прекрасной в своём идиотизме радости.
Отработав смену, мы выходили на улицу, вдыхали жаркий июльский воздух, заходили в прохладные парадные, взбирались по чёрным лестницам на пыльный чердак, вылезали наверх и часами сидели на горячих листах железа. Старый прекрасный город крышами глядел в небо, жадные питерские чайки кричали над головами, заглядывая глупыми глазами в открытый том Кортасара.
Светлое лето бежало мимо, обдавая нас ласковым ветром.
Вскоре закончилась практика и каникулы. Начался четвёртый курс.
Кафедра внутренних болезней… Палаты, больные, пороки сердца, сахарный диабет, чьи-то синие ногти, долгие попытки услышать третий тон[1], одутловатое лицо молоденькой девушки с волчаночным нефритом…
Оперативная хирургия. Знакомые с первого курса формалиновые трупы, на которых теперь надо делать операции, девчонки-одногруппницы, жующие печенье рядом с оскаленной мумией в секционном зале; изнурительная ночная зубрёжка анатомии (теперь – топографической); гастростомия по Витцелю на живой собаке – руки, облитые йодом, скальпель, бритая собачья кожа, нежно-розовая поверхность желудка, кривая игла в зажиме и тонкая шёлковая нить… Наркоз заканчивается, и животное начинает сонно шевелиться, подёргиваться на столе – я прямо в брюшной полости отыскиваю голубоватую подвздошную вену, ввожу туда реланиум, и пёс обмякает, расслабляется, а Патагонов гладит сопящую собачью морду…
Акушерство! Потное лицо роженицы, сдавленные стоны, и вдруг – истошный, нечеловеческий, ненормальный женский крик, странно растянутая, выбухающая промежность, а в центре – что это?.. голова? Голова… это его голова… Собственный пересохший рот, живот мой стиснут судорогой, словно это я сам рожаю; неподвижное, бледное лицо Патагонова… голова с мокрыми, редкими, облепившими её волосами лезет вперёд, и вдруг всё тельце выскальзывает – в слизи, в сгустках крови, оказываясь в ловких руках акушерки. Обрезается синеватая пуповина, голова болтается… раздаётся сипение… и вдруг – крик… Обладателя головы вытирают, заворачивают в пелёнку, он лежит на столе, ещё некоторое время кричит, а потом умолкает и внимательно смотрит на меня карими глазами.
Сентябрь становился всё глубже, ночи холоднее, институтская решётка по утрам начала покрываться холодной росой.
В отсутствие тепла голод чувствуется особенно сильно. Временами мы с Патагоновым выгребали из карманов всю мелочь, которой хватало лишь на килограмм пшена. Мы варили это пшено и ели – без масла, без молока и без сахара, запивая чаем, а иногда и просто водой. Пшено с трудом пропихивалось внутрь, надолго застревая в пищеводе.
Голод заставил нас устроиться на работу. Мы тогда ещё не понимали, что медицина – далеко не лучший способ облегчить своё финансовое положение, и устроились в знакомую нам больницу.
Там оказались нам рады. Работников по-прежнему не хватало, к тому же репутация у нас за время практики сложилась хорошая.
И мы начали работать.
Дежурили мы сутками, по воскресеньям, иногда прихватывали и ночи на неделе. Во время дежурства на нас двоих было всё отделение – как правило, битком забитое больными.
Мы оба мастерски научились колоть в вену – и навык этот сделал нас всеобщими любимцами больных. Стократно тромбированные, изуродованные старушечьи вены, в которые надо ввести несколько шприцев подряд… Это, скажу я вам, нелёгкая задача. Шприцы тогда ещё были многоразовые. Тупые зазубренные иглы с трудом протыкали кожу, после чего надо было, аккуратно действуя кончиком иглы, войти в вену и не проткнуть её насквозь; затаив дыхание, поддерживая пальцами иглу и шприц строго в заданном положении, убедиться, что игла в вене, осторожно потянуть на себя старый, скрипящий тугой поршень и увидеть плотную струйку крови, крошечным красным вулканчиком врывающуюся в прозрачное тело шприца. Аккуратно, чтоб не пошевелить больного, свободной рукой распустить жгут… Ввести раствор, боясь шелохнуться; одно неверное движение – и игла либо выйдет из вены, либо проткнёт её. Закончив с первой инъекцией, аккуратнейшим, ювелирным движением отсоединить шприц от иглы, приладить другой, ввести, отсоединить… И всё это время маленькая старушка лет восьмидесяти, полулысая, пахнущая мочой, со спущенными коричневыми чулками на отёчных, раздутых ногах, лежит замерев и не двигает сухонькой иссохшей ручкой, скосив на тебя свои детские глаза.
Назначений на выходные было много – мы весь день бегали по отделению с капельницами и шприцами. Санитарки в штате отсутствовали, поэтому горшки и утки тоже были нашей обязанностью. Отделение было насквозь пропитано запахами мочи и кала, которые стали естественной, обычной деталью больничного быта, а потому и судно с фекалиями выносилось, вытряхивалось, промывалось без лишней эстетической рефлексии.
Поздним вечером, управившись со всеми назначениями, мы приступали к раскладке таблеток – чрезвычайно муторному, длительному и кропотливому занятию. Каждому больному отведена была коробочка с четырьмя промаркированными пузырьками: утро, обед, вечер и ночь. Сверившись с историей болезни и соответственно назначениям врача, в каждый пузырёк следовало положить строго определённое количество тех или иных таблеток. Некоторые нужно было ломать на две, четыре или даже восемь частей. Необходима была максимальная концентрация внимания, чтобы не ошибиться и разложить каждому больному именно то, что ему причиталось.
К полуночи обычно раскладка была закончена, и можно было заняться студенческими делами – ведь завтра с утра ждала учёба, и доцент Илотовский, переводя холодные глаза со своих ногтей на твою переносицу, будет задавать вопросы о третичном и врождённом люэсе. И плохо будет тому, кто не назовёт все признаки сифилитического насморка…
После зубрёжки можно было наконец немного вздремнуть. Для этого обычно использовалась каталка – металлические носилки на колёсах. В производственном процессе данный механизм служил для вывоза трупов. А ночью на нём валетом спали мы – хотя по инструкции медбрат должен бодрствовать круглосуточно…
Лёжа на жёсткой каталке, глядя на расположенные перед самым моим носом кирзовые ботинки спящего Патагонова, я прислушивался к ночной жизни отделения – неуверенной тишине, то и дело прерываемой шорохом, кашлем, случайным сонным стоном больного… Я ощущал в те мгновения, что нахожусь именно там, где должен; что занят я своим, настоящим, самым подходящим мне делом… Да что там – казалось! Так оно и было, конечно. Медицина просто взяла нас, притянула к себе, вовлекла бесповоротно и окончательно, призвала на службу, и мы служили ей – верно и страстно, без раздумий и оговорок.