Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 65)

Когда приходило время уборки урожая, люди устраивали большой праздник с танцами и всем прочим. Обязанностью (а я должен добавить, и большим удовольствием) Перри (так как Перри был лордом-мэром*** города) было обеспечивать новое и захватущее (а так оно обычно и бывало), увлекательное и сногсшиобаятельное представление (иногда для этого использовался карлик). А в этом году Перри превзошел самого себя, раздобыв собаку-силача, выступающую на ринге! Но кто бы стал состязаться в силе с таким удавительным зверем? Я бы не полез первым.

В то утро на Фрэнке не было мух, в конце концов почему бы и нет? Он был достаточный гражданин с женой и ребенком, разве не так? Это было типичное для Фрэнка утро, и с умерением, не поддающимся описанию, он впрыгнул по ступенькам в барную комнату. К своему величавому ужину, он обнаружил, что был на двенадцать дюймов выше-толще! Он не мог поверить в это, и кровь прилипла к голове, отчего он очень сильно покрыснел.

— Я не могу поверить в этот невероятный истинный факт о моем теле, которое не набирало жира с тех пор, как моя мать произвела меня на светильник. Да, хоть надо мной и висит тень смердельной беды, я не буду чувствовать себя в порядке. Что за жуткая дурнота выизвела у меня это жирцебьение?

Снова Фрэнк посмотрел на ужасную картону, которая застилала ему глаза тяжестью ужина. "На двенадцать дюймов тяжелее, бомже! Но я не толще, чем мой брат Джоффери, чей отец Алек происходит от Кеннета — через Лесли, который произвел на свет Артура, сына Эрика, мимо дома Рональда и Апреля — владельцев "Джеймса Нью-Касльского", который содержит "Мадлен", дом 2/1 рядом с "Серебряным Цветком" (дом 10/2), чуть пройдя Как-бишь-его по 4 шиллинга 3 пенни за фунт?"'

Он спутешествовал вниз, распитый и уничтоженный, с тяжелым грусом на плетях. Даже потрепанное лицо его жены не могло вызвать улыбку на голове бедного Фрэнка, на котором, как вы знаете, не было мух. Его жена, некогда корова красоты, смотрела на него странным, но дородным взглядом.

— Что еще с тобой, Фрэнк? — спросила она, посапывая свою сливу. — У тебя убитый, если не сказать ненормальный вид, — добавила она.

— Ничего, если не счесть, что я стал на двенадцать дюймов выше-толще, чем в те же часы вчера и то же время. И разве я не самый несчастный человек? Умучаю тебя не говоз-дить со мной, а то я могу нанизать тебе смертелесные увлечья. Пусть эта проблема пучает меня одного.

— Бомже, Фрэнк! Ты прямо бьешь меня на повальс этими жестошными словами, разве я виновата в твоем тяжелейном Бремене?

Фрэнк грустно посмотрел на жену, забыв на мгновение причуду своего несчастья. Двигаясь медленно, но немедленно, по направлению к ней, он схватился за голову и несколькими резкими удавами милосердно пригвоздил ее замертво к полу.

— Она не должна видеть меня таким, пробарометр он. — Таким жирным и в день ее тридцатидвухлетия.

В это утро Фрэнку пришлось есть завтрак самому, как, впрочем, и в последующие утра.

Две (или это было три?) недели спустя, Фрэнк проснулся и снова обнаружил, что на нем по-прежнему не было мух.

"На этом парне-Фрэнке нет мух", — подумал он. Но, к его удивлению, множество мух оказалось на его жене, которая все еще лежала на кухонном полу.

— Я не могу отведать хлеба и всего прочего, когда она лежит тут рядом, — подумал он вслух, записывая то, что говорил. — Я должен отнести ее в родной дом, где ее с радостью воспримут.

Он сложил ее в небольшой мешок (так как она была всего четыре фута три дюйма ростом) и направился к ее законному дому. Фрэнк постучал в дверь дома матери своей жены. Она открыла дверь.

— Я принес Мариан домой, миссис Сазерскилл (он никогда не мог называть ее мамой), — он открыл мешок и положил Мариан на ступеньках перед дверью.

— Мне не нужны все эти мухи в моем доме, — закрычала миссис Сазерскилл (которая была помешана на чистоте в своем доме), захлопывая дверь.

— Она могла бы по крайней мере предложить мне чашечку чая, — подумал Фрэнк, взваливая проблему обратно на свои плети.

Араминта Дитч смиялась всегда. Она смиялась то над одним, то на другим. Она всегда смиялась. Миногие люди смотрели на нее и говорили: "Почему эта Араминта Дитч постоянно смиется?" Они никак не могли понятиять, почему это она вообще постоянно смиялась: "Надеюсь, она смиется вовсе не надо мной, говорили некоторые лютики. — Я конечно надеюсь, что Араминта Дитч смеет не надо мной".

Однажды Араминта поднялась со своей двухбалльной постели, семенясь как обычно своим безумственным смехом, по которому люди могли судить о ее состоянии.

— Хи-хи-хи, — смиялась она все время, спускаясь к завтраку.

— Хи-хи-хи, — коготала она над утробными газетами.

— Хи-хи-хи, — продлежала Араминта в антобусе по дороге на заботу.

Это озадавило пассажей и кондоктора в равной степени. "Почему эта дура смиется все время?" — поинтересовался пожизненный пассаджордж, который постоядно ездил по этому фаршруту и поэтому имел браво знать.

— Бьюсь об заклад, никто не знает, почему я все время снуюсь, — сказала Араминта себе, лично сама себе. — Они бы ужасно хотели знать, почему я всегда так смиюсь сама с собой, лично сама с собой. Бьюсь об заклад, некоторые люди действительно хотели бы это знать. — Она была права. Конечно, многие бы хотели.

У Араминты Дитч был приятель, который никак не мог понять всю эту шутку. "Главное, она пока счастлива", — говорил он. Он был хороший человек. "Умоляю, скажи мне, Араминта, почему это ты всегда готова смеяться. Да, я на самом теле беспокоюсь иногда, когда твой смех вызывает такое горе и замечательств’о в моей семье и у взрослых". В ответ на подобные выступленумы Араминта смиялась еще больше, иногда чуть ли не до историки. "Хи-хи-хи!" — кричала она, будто ей овладел сам двавол.

— Эта Араминта Дитч должна прегадить весь свой смех, она определенно должна преградить его. Я сойду с ума, если она не прекрасит смеяться, — это был кромкий голос ее хорошей сосежки, миссис Крэмсби, которая жила в доме рядом и присматривала за кочками, пока Араминта была на работе. — Приходится смотреть за ними очень внимательно, когда она на работе, и здесь не над чем смеяться.

Вся улица началась беспокоиться по поводу Араминтиного смеха. Почему? Разве она не смехалась и не жила здесь традцать лет, постоянно смеясь — хи! хи! — и раздражая их? Они начали устраивать сообразия, чтобы придумать, что можно сделать — в конце концов они ведь должны были жить с ней, не так ли? Это были те люди, кому всегда приходилось постоянно слышать ее везумный смех. На одном из таких собратий они лешили призвать на помощь прижателя Араминты, которого звали Ричард (иногда Ричард Трезвый, но это уже другая истерия). "Ну, я не знаю, дорогие друзья", — сказал Ричард, который ненавидел их всех. Это было на втором собразии!

Явно, что надо было что-то сделать — и срочно! Слаба Араминты стала распространяться по всей стороне, люди разного общественного положения начали проявлять к ней некоторое вынимание.

— Что мочу я сделать, чтобы подавить это веселье, которое постепенис доводит меня до пьянства. Разве я часто не говорил ей, не умолял перестать, не угрызал, пытаясь обмануть жестью, спрахивая, прося Араминту перекрасить этот смех. Я уже дошел до прадела. У меня нет никаких следств, — сказал Ричард.

Люди с улицы зашептали в знак согласия, действительно, что он мог сделать. Он делал все, что маг. "Мы попросим приходского священника, — сказала миссис Крэмбси. — Скорее всего он-то сможет изгноить это из нее?" Люди согласились: "Конечно, священник уж сможет это сделать, если кто-либо может вообще". Священник улыбался легкой смешной улыбкой, пока добрые люти обнимали ему свою пробелу. Когда они закончили свою речь, он величаво поднялся из своего инваличного чресла и сказал громко и отчетливо: "Что вы конкретно имеете в виду?" Люди вздохнули и медленно начали сноса объяснять ему ужасную ситуацию со смехом Араминты.

— Вы имеете в виду, что она постоянно продолжает смеяться без всякой причины? — сказал он радостно.

— Да, именно это, священник, — сказал Ричард, — Утром, дном и мочью, всегда смеется как сумасшальная.

Священник поднял взгляд от своего вязания и открыл род:

Что-то необходимо сделать с этой девушкой, которая все время смеется. Это непорядок.

— Я совершенно не вишу, что здесь касается их смеюсь я или нет, — вздохла Араминта над своей многословной жертвой.

Проблема у людей вокруг состоит в том, что они забили, как, я повторяю, как смеяться, преподобный, вот, что я думаю в лютом случае.

Корсетно же, она говорила с крайне преподобным ЛАЙОНЕЛОМ ХЬЮЗОМ! Она пришла навесить его на тот случай — вдруг он хоть бы чуточку мог помочь ей. Она считала, раз он всегда пускается в потоки красноречия насчет помощи людям, то, может, попробовать дать ему возможность показать это на деле? "Что я могу сказать, моя дорогая, я имею в виду, что я могу сказать?" — Араминта посмотрела на священка с недоветрием.

— Что вы имеете в виду, когда говорите "что я могу сказать?" — Не спрашивайте меня, что вам сказать. Я пришла сюда попросить вас о помощи, и вы имеете наглонаглость спрашивать меня, что сказать — это все, что у вас есть?" — проревела она.

— Я прекрасно знаю, как вы себя чувствуете, Саманта. У меня есть двоюродивый брат в таком же положении: его глазго не видят без очков…