Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 64)
Леннона на самом деле восприняли серьезно, и его книги были переведены во многих европейских странах от Италии до Скандинавии. В июле 1968 года в Национальном театре в Лондоне с успехом прошла и премьера пьесы "Пишу как хочу", которая была поставлена по двум книгам Леннона, переработанным им совместно с драматургом Эдриенном Кеннеди и актером Виктором Спинетти.
В 1975—80 годах, живя в Нью-Йорке, Леннон периодически садился за машинку и, по воспоминаниям друзей, оставил еще 200 страниц текста, хотя ему самому "этот юмор уже не казался столь острым". А в 1986 году в Лондоне был издан сборник его неопубликованных рассказов, песен и рисунков, названный "Надписи на небе устным словом".
Интересно, что Леннон никогда, даже в ранней молодости, не зная еще, как сложится его дальнейшая судьба, не исключал возможности своей литературной карьеры, а потом в интервью не раз говорил, что в старости, может быть, отважился бы и на роман…
Галерея персонажей и образов Леннона была в значительной степени населена героями и ощущениями из книг, которые он читал в детстве — "Винни-Пух", "Остров сокровищ" и особенно "Алиса в Стране Чудес". Зеркальный мир Льюиса Кэррола был поистине его любовью и вдохновением. "Я был влюблен в "Алису в Стране Чудес" и рисовал всех ее персонажей. Я писал стихи в стиле Джаббервоки (в русском переводе — Бармаглот. —
Еще один, неожиданный, источник вдохновения прозы, как впрочем и песен Леннона — язык радио, телевидения и газетных заголовков. Многие знакомые Джона вспоминали, как он мог услышать в передаче или заметить в газете показавшуюся ему необычной фразу, а потом обыграть ее в песне или рассказе. Этим объясняется и игра с журналистскими штампами, появляющимися в его рассказах. "Я всегда видел мир в стиле газетных заголовков, — говорил он. — Это — большое искусство, и оно очень интересовало меня".
Главный прием Леннона — замена в словах отдельных букв, которая, как кажется поначалу, не несет никакой смысловой нагрузки. Читатель привыкает, постепенно узнает за исковерканностью нужное слово, но вдруг "ошибка", рождая некий гибрид, придает слову или фразе уже совершенно новое значение. "Если бы я писал свои рассказы с правильной орфографией, в сочинении не было бы никакого смысла", — как-то весьма справедливо заметил Джон.
Характерная черта его рассказов и стихов — своеобразный юмор, причем чисто английский, может, даже чисто ливерпульский. Леннон держится канонов "бессмыслицы", однако с точным чувством стихии родного языка. Поэтому, прежде всего, столь труден перевод его прозы. Нелегко поддается передаче на другой язык вся стилистическая "порода" рассказов Леннона: она состоит из нарушений, присущих именно данному языку в его бытовом обиходе, причем иногда характерных только для ливерпульцев. Только принимая в расчет множество обыгрываний различных реалий, сюжетов и даже газетных фраз и радиоштампов, можно понять истинную природу ленноновского юмора.
Дерзкие эксперименты над языком действительно роднят Леннона с английским писателем-авангардистом Джеймсом Джойсом — та же напыщенность, употребление длинных и непонятных слов именуемых в английском языке столь же длинным и непонятным словом "годдлдигук". Поэтому, как знаменитый джойсовский "Улисс", впервые опубликованный на русском языке в "Иностранной литературе", так и рассказы Леннона нуждаются в весьма пространных комментариях, дабы иноязычный читатель, хотя бы приблизительно, смог оценить их полный смысл и, главное, шарм. Причем необходимо Объяснять не только чисто английские, порой бытовые, реалии, а даже обычные, но обыгрываемые слова, построенные на подсознательных ассоциациях.
Вряд ли Леннон читал "Улисса" в ранней молодости. Но когда прочел и его спросили, как ему нравится Джойс, воскликнул: "Как будто предка своего обнаружил!" Многие находят сходство прозы и стихов Леннона и с "бессмыслицами" Эдварда Лира, гротескной поэзией Томаса Элиота, особенно с поэмой "Бесплодная земля". В русской литературе сходство с Ленноном по "игре в слова" и владению родным языком, безусловно, принадлежит Николаю Лескову с его бессмертным "Левшой"…
Предлагаемые вниманию читателя рассказы Леннона взяты из его книг "Пишу как хочу" и "Испанец на работах" и представляют один из первых опытов перевода его прозы на русский язык.
Я бродился 9 октебря 1940 года, когда говнацисты под предвозничеством Мудольфа Гитэклера сбрасывали на нас помпы*. Во всяком случае, в меня они не попали. Я ходил в развличные школы в Лиддипуле. Но к удавлению моей тетушки, так и не получил дипломба. Так как я являюсь членом самых знаменательных "Битлз", мои (а также П" Дж. и Р.) пластинки могут показаться некоторым из вас более завнятными, чем эта книга. Но все же, насколько мне кажется, эта коррекция коротких рассказок — самый уделительный умор, который мне когда-либо прихотилось чтить.
Да поможет вам и благосовокупит вас господь!
Приближалось рождество, а Рандольф пребывал в одиночестве. Где же были все его добрые приятели? Берни, Дейв, Никки, Элис, Бэдди, Фриба, Вигги, Найджел, Альфред, Клайв, Стэн, Фрэнк, Том, Харри, Джордж, Харольд? Где все они были в этот день? Рандольф грузно глязел на единственную праздничейную открытку, пришедшую от отца, который жил в другом месте.
"Не могу помять, как можно находиться в одиночестве в тот единственный день в году, когда тебе так бы хорошо пообещаться с дружком или с двумя", — думал Рангольф. Тем не мнение, он все же собрался духом навредить елку и повесить омелу. Совершенно неожирно раздался веселящий стукач в дверь. Кто же, кто может поступать в мою дверь? Он открыл ее, и увидел стоящих за ней кого? Никого, кроме своих приятелей Берни, Дейва, Никки, Элис, Бэдди, Фрибу, Вигги, Найджела, Альфреда, Клайва, Стэна, Фрэнка, Харри, Джорджа и Харольба — не так ли?
Вошли старые друзья-дружищи и кореша. С большой печатью на лице Рандов поприветивал их. Они вошли с шмутками, с мехом и криками: "Счастливого Рождества, Рандуб!" и другими сердечностями. А потом все накинулись на него и давай бить мощными удавами по голове, крича: "Ты никогда не нравился нам все эти годы, что знали тебя! Ты никогда не был по-настоящему своим для нас, ты, мягкая голова!"
Как вы понимаете, они убили его, и он, по крайней мере, не умер в одиночестве, не так ли? Веселого Рождественского, Рандольф, старый друг-трупище!
В небольшом приморском кабачке в Бристоу выпивало скандальное сборище скандалистов* и устроило свалку. (Перед отплытием на пояс огромных свекровищ на названный остров далеко за океаном.)
— Довольно, мои крепкие мерзавцы! — говорит Широкий Джон Сливер, входя в таверну и двигаясь на своей деревянной ноге к группе старых матрасов, которые попивали на многих морях.
— Где Попугач, который обычно сидит на твоем плече, Широкий Джон? — спрашивает Слепой Джю**, поднимая на него свой взгляд.
— Да ты не беспокойся, — отвечает Широкий Джон.. — Тем не менее, где твоя белая палка?
— Какого черта я могу знать, я ведь слепой.
Неожиданно подкрадывается Малыш Джек Хокинс — ненавязчиво и с головой, нежно зажатой в клещи.
— Йо-хо-хооооо! Джек-парнушка! — говорит Широкий Джон в своей типичной моряцко-морской манере.
Вскоре они направились к гавгавани вместе с капутаном Смердитом и сквайром Трелорги. В то же утро они отплыли, подгоняемые крепким бризом.
Широкий Джон начал почтительно смотреть на Джека, как на сына или кого-то там еще, потому что он всегда обнимал его и говорил: "Йо-хо-хоооо!", особенно, когда Попугач сидел на его плече. Однажды тем не менее Малыш Джек Хокинс случайно оказался в кочке с каблуками и тогда он подслушал, как Широкий Джон и несколько других матеросов плели забор против капитана.
— Семья! — раздался крик с хрюйс-марса. — Семья! И все в порядке!
И это действительно было так — впереди был небольшой Осип, выглядевший как кипаирисочный ковер на фоне гар-низонта, весь покрытый пальмовыми деревьями и какасами.
— Я не удивлюсь, если там не окажется бородатого старика, скачущего со скалы на скалу, — подумал Дизраэли Хэндз, который видел фильм, И так оно и было.
В первой ложке на берег оправились Широкий Джон Сливер, Малыш Джек и некоторые другие. Их было весьма много и поэтому их было потно созерцать. Во всяком случае, они высадились на Осип, и откуда-то выскочил старый тип, звавший себя Стэном Ганом** Все эти гады он жил на огромных свекровищах, потому что жесткий купидон Флинт всучил ему Черную Пятку, ну а вы сами знаете, что бывает с черной пяткой.
Итак, после небольшой осады и всякой прочести они отплыли обратно в Бристоу, где их всех арестовали за все их пробелки. А Джек Хокинс оказался тридцатидвухлетним карликом, а Широкому Джону Сливеру пришлось платить за новую дровяную ногу, потому что на Осипе она сгорела во время бегства от огня. А Стэн Ган оказался молодым человеком в расцвете военно-морских сил, а верный кот Том вернулся в Ньюкасл…
Однажды в далекой стране, далеко за морями, в многих милях отовсюду, высоко на холмах, как пролает ворона, жили были 39 человек в многих милях отовсюду, на маленьком острове, в далекой стране.