Артём Андропов – Я почти всё посчитал (страница 4)

Я помолчал.

— Если дальше решим делать, это будет платная работа.

Павел тоже помолчал. Я успел мысленно снизить ещё не названную цену.

— А почему бесплатная-то? — спросил он. — Вы только сначала поймите, что делать будете.

Мы попрощались. Я остался стоять посреди кухни с телефоном в руке.

Ася вошла за водой и обошла меня так, как обходят предмет, который недавно переставили на неудобное место.

— Что он сказал?

— Что сначала надо понять, за что платить.

— Разумный человек.

— Я думал, он возмутится.

— За него ты уже возмутился. Ему осталось только назначить время.

Я убрал телефон. На плите остывал ужин. За столом лежали её фотографии, мои черновики, квитанция на сушилку. У каждой вещи было своё незавершённое дело, и почему-то именно сегодня это не раздражало.

Мы сели есть. Я спросил, что за отметка на старой афише. Ася пожала плечами: ещё не выяснила, надо было спросить владельца подборки.

— Написала?

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

— Нет. Очень тщательно собиралась.

Ася взяла телефон, набрала несколько строк и отправила. Потом положила его экраном вниз.

— Всё, — сказала она. — Теперь можно суп.

И мы наконец занялись супом, в котором ничего не требовало предварительного согласования.

Ася попросила листок, чтобы записать размеры рам. Я полез в ящик и первым делом вытащил старую тетрадь. На обложке было написано «Мир без времени». Внутри хватало свободного места, но отдать даже угол почему-то не хотелось.

— Это занято, — сказал я.

— Всем миром?

Я нашёл ей другой лист. Она записала размеры, а потом всё-таки кивнула на тетрадь:

— Покажешь?

На первой странице был круг, от которого во все стороны расходились стрелки. Нижняя упиралась в пятно. Когда-то я обвёл его и подписал «граница наблюдаемого». Кофе оказался единственным участником исследования, сумевшим за эту границу выбраться.

Я придвинул тетрадь. Мне давно хотелось понять, что останется от мира, если мысленно убрать время. Не остановить всё вокруг, как на фотографии. Оставить движение, тепло, свет, перемены — и попробовать обойтись без отдельного невидимого потока, который будто несёт их за собой.

— Смотри. Мы видим, как что-то меняется. Сравниваем один процесс с другим. Стрелка повернулась, чай остыл. А время — может быть, это способ сопоставлять изменения? Не ещё одна вещь, которая где-то течёт сама по себе.

Ася посмотрела в кружку.

— Мой чай уже со всем сопоставился.

Я хотел подлить ей горячей воды, но она придержала кружку: так ей было как раз удобно пить.

— То есть ты считаешь, что времени нет?

— Я пока спрашиваю, можно ли описать мир без него. Через то, как меняются состояния. Через скорость процессов.

— Погоди. А скорость — это сколько за секунду? Ты его убрал и сразу обратно впустил.

Я посмотрел на свою стрелку. Претензия была знакомой; в тетради я уже трижды обводил это место. От четвёртого обведения оно бы не прояснилось.

— Поэтому здесь пока вопрос. Если сравнивать процессы друг с другом, получится ли избежать отдельного времени? Или я просто спрятал его в другое слово?

Ася придвинулась, чтобы разглядеть подпись. Мне нравилось, что она не кивала из вежливости. Иногда хотелось получить безусловное восхищение, но рядом с ним разговор быстро заканчивался.

Я налил себе горячего чая, поставил кружку рядом с Асиной и достал две чайные ложки. Насыпал сахар в обе кружки и предложил посмотреть, одинаково ли он растворяется: условия различались. Мы могли считать обороты, смотреть, что осталось на дне, сравнивать изменения, вообще не глядя на часы.

Ася взяла вторую ложку.

— Мне можно участвовать или я испорчу устройство мира?

— Можно. Только не торопись.

Она начала мешать быстрее меня.

— У тебя уже есть личные предпочтения по поводу времени, — заметила она.

Я рассмеялся. Мы некоторое время звякали ложками, и кухня звучала как очень маленькая столовая, которой не хватало дирижёра. Сахар исчезал со дна. На моей странице возникали ещё две стрелки, хотя обещал я всего лишь показать тетрадь.

Ничего об устройстве Вселенной наши кружки не доказывали. Зато мне было приятно нащупывать вопрос руками. В работе я знал, чего ждать от расчётной модели: вот условия, вот результат, вот способ проверить. С миром без времени я пока даже не добрался до такого начала. Но вопрос не становился от этого пустым. Мне хотелось понять, где кончается удобное описание и начинается то, что мы описываем.

— А тебе самому зачем, чтобы его не было? — спросила Ася.

Я открыл рот для следующего объяснения и остановился. Она смотрела на меня, а не на тетрадь.

В памяти возник родительский двор. Я ещё мог пройти по нему с закрытыми глазами, хотя многое там успели переделать. Иногда мне хотелось представить, что никуда он не делся: существует целиком, с нашим старым окном, с голосом мамы из кухни. Просто я смотрю сейчас на другую часть мира.

— Наверное, мне жалко, что хорошее заканчивается, — сказал я. — Даже обычное.

Ася не стала сразу отвечать. Подвинула ко мне свою кружку.

— Попробуй.

Я попробовал.

— Сладко.

— Я забыла, что уже положила сахар до твоего исследования.

Она засмеялась, потом я. Обе ложки легли на блюдце. Клякса в тетради подсохла давным-давно, чай придётся переделать, Ася сидела рядом и дула на прядь, которая лезла ей в рот. Именно это почему-то захотелось запомнить. Не общий хороший вечер, а её прядь и смешок после испорченного чая.

Я убрал тетрадь и включил запись скрипичного концерта. Несколько дней назад игра незнакомого мне исполнителя показалась существом с прекрасным голосом и довольно сложным характером. Музыка поворачивала раньше, чем я успевал приготовиться: только возникало ощущение знакомой дороги, как она уходила в другую тональность, ускорялась, замирала и снова оказывалась впереди меня.

— Вот, — сказал я Асе. — Музыкальный ёжик.

Она убрала тарелки и прислушалась.

— Он тебе чем-то помешал?

— Я всё время пытаюсь его погладить.

— А он, может, играет.

Я засмеялся. С первой встречи мне запомнились колючки — резкие для моего слуха переходы. Теперь между ними начали появляться связи. Я не знал, чем музыкант наполнял эти мгновения, но сам постепенно находил в них место: ожидание, которое не сбылось сразу, настойчивость, внезапное облегчение. Звуки оставались прежними. Менялся мой способ идти за ними.

Ася села рядом. Я потянулся вернуть запись немного назад.

— Погоди, — сказала она. — Я ещё здесь слушаю.

Мой палец остановился. У нас был один звук на двоих, а время внутри него уже различалось. Я добежал до объяснения и собирался тащить Асю обратно, чтобы показать, где именно всё понял. Она находилась в той части музыки, до которой я не дал ей дойти.

Я убрал руку.