Артём Аэр – Альтер 2. Песочница безумцев (страница 10)
— Вы серьёзно хотите туда? Это не приключение. Это... последнее путешествие. Откуда либо не возвращаются, либо возвращаются другими.
— У нас нет выбора, — сказал я. — Ситуация не стабильна. Система рано или поздно обратит на нас внимание. Санитары — это цветочки. Нам нужно либо найти способ защититься навсегда, либо... найти способ уйти.
— Уйти куда? — грубо спросил Годвин. — Это всё, что есть! За пределами — либо пустота, либо исходный код вселенной, в котором мы — пара строчек!
— Может, и пара строчек, — тихо сказала Зара. — Но строчки можно переписать.
Годвин долго смотрел на неё, потом на нас. Наконец кивнул.
— Ладно. Ваша жизнь, ваша глупость. Я дам вам провизию, что смогу. И одного проводника. Он... знает тропы. Немного.
— Кто? — спросил Сайрус.
— Вы его знаете. Тот самый голем. Поэт. — Годвин мрачно усмехнулся. — Он там, на границе, и появился. Может, его туда тянет. А может, он и есть весть оттуда. В любом случае, с ним хоть кто-то перестанет меня мучить стихами.
Так у нас появился новый член команды. Каменный голем, ростом с человека, с грубо высеченным лицом, на котором горели два синих огонька-глаза. Он представился скрипучим, накладывающимся голосом, словно говорили два существа сразу:
«Я — Камнеслов. Я помню путь к тому, что забыло имена».
И он тут же продекламировал:
Мы переглянулись. Да, это был наш проводник. Идеальный для самого безумного путешествия в самом безумном мире.
Подготовка заняла несколько дней. Мы укрепляли базу, договаривались с Годвином о сигналах бедствия (если наш ковёр вернётся пустым и запоёт похоронный марш), запасались «сладким числом» и тыквами-певуньями на случай голода.
В последнюю ночь перед выходом я снова не спал. Но на этот раз ко мне у колодца вышла не только Зара.
Вышел Сайрус. Он молча сел рядом, глядя на статичные звёзды.
— Шёпот стал громче, — сказал он наконец. — Не тревожный. Просто... настойчивый. Как будто система на что-то намекает. Или предупреждает.
— О чём?
— Не знаю. Но там, куда мы идём... шёпот сливается в один сплошной гул. Как будто мы идём не в тишину, а в самое сердце шума.
Вышел Дедал, что-то бормоча про «усилитель связи» и «адаптивные сенсоры» для ковра.
Вышел даже Лео, закутанный в три одеяла.
— Я передумал, — объявил он. — Я не хочу идти. Но и оставаться один... тоже. Значит, иду.
И последней, как всегда, появилась Зара. Она посмотрела на нашу странную, разношёрстную компанию, сидящую у колодца в ненастоящей ночи, и улыбнулась. Не безумной улыбкой королевы хаоса. А очень простой, человеческой улыбкой.
— Банда опасных сбоев, — сказала она. — В сборе.
На следующее утро мы вышли за ворота Оазиса. Нас было шестеро: я, Зара, Сайрус, Дедал, Лео и Камнеслов, мерно шагавший впереди и на ходу сочинявший что-то про «дорогу в края, где память стёрта».
Ковёр-самолёт парил над нами на небольшой высоте, время от времени сообщая прогноз:
Мы шли навстречу самой большой неизвестности в мире, который и сам был одной большой неизвестностью.
И это было... правильно. Потому что если ты уже ошибка, то бояться совершить ещё одну — просто глупо.
Глава 11
— Клайв Стейплз Льюис, «Хроники Нарнии»
Первые часы пути были обманчиво спокойными. Мы шли по уже знакомым местам: мимо Луга Случайных Ассетов, где Зара попутно «успокоила» пару особенно назойливых анимаций (одна из них, вечно чихающий гном, теперь чихал с интервалом в пять минут, а не две секунды, что уже было прогрессом), мимо озера с чёрной водой, которое мы теперь обходили стороной.
Камнеслов шагал впереди неспешно и уверенно. Его каменные стопы не оставляли следов на пикселизованной траве, но там, где он проходил, на миг воцарялась странная, глубокая тишина, будто он впитывал в себя фоновый шум реальности.
— Он не просто проводник, — сказал Сайрус, идя рядом со мной и не сводя глаз с каменной спины. — Он... стабилизатор. Вокруг него реальность меньше глючит. Чувствуешь?
Я присмотрелся. Действительно, в небольшом радиусе вокруг Камнеслова цвета были чуть насыщеннее, предметы — чётче, а системные сообщения, плававшие иногда в воздухе, исчезали, коснувшись этого невидимого поля.
— Он как живой антиглюк, — проворчал Дедал с некоторой профессиональной завистью. — Интересно, как он это делает? Внутренний генератор гармонизирующих частот или...
— Он просто помнит, как должно быть, — неожиданно скрипуче произнёс сам Камнеслов, не оборачиваясь. Его голос накладывался сам на себя, создавая лёгкое эхо. — А там, где память сильна, реальность стремится к образу.
Зара шла рядом с ним, то и дело задавая вопросы.
— А ты помнишь, как появился? Тебя высекли из камня или ты сам из земли вырос?
— Память начинается с дороги, — ответил голем. — С шага. С первого слова, что я сказал себе: «Я есть». Всё, что было до — сон системы.
— Поэтично, — усмехнулся Сайрус. — И абсолютно бесполезно с практической точки зрения.
Но вскоре практическая точка зрения стала единственно возможной, потому что пейзаж начал меняться.
Сначала мельчайшими деталями. Трава под ногами перестала быть однородной — каждый травинка обрела уникальный, хоть и простой, узор. Птицы на ветвях (которые до этого были просто двумя типами спрайтов) защебетали разными голосами, хоть и записанными в очевидно низком битрейте. Воздух приобрёл запахи — не просто «запах зелени» или «запах сырости», а сложную смесь ароматов, среди которых я с удивлением узнал запах мокрой земли после дождя и дыма от костра. Того самого, что был в моём детстве, за городом.
— Она... детализируется, — прошептал я. — Реальность. Становится глубже.
— Не глубже, — поправил Сайрус, и в его голосе была тревога. — Она... вспоминает. Вспоминает, как быть настоящей. Или как имитировать настоящую настолько хорошо, что разницы уже нет.
Мы вышли к реке. Но это была не река из строк комментариев, как та, что мы видели по пути в Песочницу. Это была настоящая, журчащая, прозрачная вода, бегущая по настоящим, округлым камням. Над ней висел лёгкий туман. И в тумане что-то мерцало.
Камнеслов остановился.
— Граница, — сказал он просто. — Далее — земли, где память стала плотью, а код — душой. Будьте осторожны с мыслями. Здесь они имеют вес.
Мы перешли реку вброд. Вода была ледяной, до костей, и это ощущение было настолько ярким, несимулированным, что я аж вздрогнул. За мной Лео издал тихий стон.
А потом мы ступили на другой берег.
И мир... вздохнул.
Это было не метафорой. Воздух дрогнул, словно от мощного, но беззвучного удара. Цвета не изменились, но их
И посреди этой неестественной, совершенной красоты стоял дом.
Не хижина, не таверна. Дом. С резными ставнями, каменным крыльцом, дымком из трубы. Сад с аккуратными грядками. Забор. Всё как из какой-то старой, доброй сказки. Или из самых глубинных, ностальгических воспоминаний о том, каким должен быть дом.
— Что... что это? — выдохнул Лео.
— Обитатель, — ответил Камнеслов. — Один из первых. Тот, кто предпочёл не бороться, а... построить.
Дверь дома скрипнула и открылась. На порог вышел человек. Пожилой, седой, в простой холщовой рубахе и штанах. У него было доброе, морщинистое лицо. И совершенно обычные, человеческие глаза. В них не было безумия, отрешённости или пиксельных бликов.