Артём Аэр – Альтер 2. Песочница безумцев (страница 11)
— Гости, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, живым. — Давно не было гостей. Проходите. Чай как раз завариваю.
Мы замерли в нерешительности. Это была ловушка. Должна была быть ловушкой. Такой прекрасный, такой правильный мир... в самом сердце цифрового хаоса. Это нарушало все законы, все наши представления.
Зара первая сделала шаг вперёд.
— Вы кто? — спросила она без обычной своей беспечности.
— Смотритель, — ответил старик. — Можно просто Степан. Я тут давно. Очень. Следы старые обживаю. — Он улыбнулся, и в улыбке этой было что-то бесконечно грустное. — Не бойтесь. Я не причиню вреда. Наоборот. Может, помогу. Я ведь тоже когда-то искал выход. А потом понял, что лучшее, что можно сделать — это построить свой.
Мы вошли в дом. Интерьер был таким же тёплым и уютным, как и снаружи. Деревянные столы, полки с глиняной посудой, настоящий, потрескивающий в очаге огонь. Запах чая, хлеба и сушёных трав.
— Как... как ты это сделал? — не удержался Дедал, с благоговением касаясь идеально гладкой поверхности стола. — Это же не просто модель... Это...
— Это память, — сказал Степан, разливая чай по глиняным кружкам. Чай пах мятой и чем-то ещё, неуловимо знакомым. — Моя память. Дом моего деда. В Вологодской области. Я каждый уголок помнил. Каждую трещинку на ставне. И когда я понял, что могу не просто видеть баги, а... влиять на сам холст... я начал вспоминать. Вспоминать сильно. Так сильно, что реальность вокруг стала вспоминать вместе со мной.
Он сел за стол, приглашая нас жестом.
— Вы не первые, кто прошёл через Песочницу. И не первые, кто добрался сюда. Но многие, увидев это, — он махнул рукой в окно, на идеальный пейзаж, — пугались. Бежали обратно в хаос. Потому что это... неестественно. Слишком правильно. А их души уже привыкли к глюкам, к битым текстурам, к свободе ошибки. — Он посмотрел на Зару. — Особенно такие, как ты, дитя хаоса. Тебе здесь неуютно, да?
Зара молча кивнула, сжимая в руках кружку, но не пьющая.
— А ты, — Степан повернулся ко мне, — ты видишь структуру. И видишь, что здесь структура... безупречна. И это тебя пугает не меньше.
Он был прав.
— Что это за место? — спросил я. — И что за «первые»?
— Это буфер, — просто сказал Степан. — Промежуток между хаосом Песочницы и... ядром. Или тем, что от него осталось. «Первые» — это те, кто проснулся в самые ранние циклы симуляции. Когда грань между кодом и реальностью была тоньше. Некоторые сошли с ума. Некоторые растворились в данных. А некоторые... научились договариваться. Мы не уходим в Неизведанное. Мы... стоим на пороге. И охраняем его от тех, кто может разрушить хрупкий баланс. И от тех, кто из Неизведанного может прийти сюда.
— Охраняете? От кого? — насторожился Сайрус.
Степан вздохнул.
— От Чистильщиков. Тех, о ком вам говорил Годвин. Они видят в этом, — он снова указал на окно, — кощунство. Подделку. Они хотят вернуть чистый, стерильный, неживой код. И от... Осколков.
— Осколков? — переспросила Зара.
— Сущностей из Неизведанного. Они... разные. Некоторые просто любопытны. Другие — голодны. Не в привычном смысле. Они голодны до... стабильности. До смысла. Они могут впитать память места, существа, целой локации, оставив после себя пустоту. Или, что хуже, своё искажённое подобие.
Он отпил чаю и посмотрел на нас серьёзно.
— Зачем вы пришли? Искать выход? Силу? Ответы?
— Всё вместе, — честно сказал я. — И способ защитить тех, кто остался в Оазисе.
Степан долго молчал, глядя на пламя в очаге.
— Выхода нет, — сказал он наконец. — Есть только выбор. Остаться в хаосе и бороться. Или... переписать правила на небольшом, своём клочке. Как я. Или уйти дальше, в Неизведанное. Где правила пишутся заново каждое мгновение, и ничто не гарантировано. Даже собственное «я».
— А сила? — спросил Дедал.
— Сила здесь — в понимании. В памяти. В способности удерживать образ. Ты, инженер, ты можешь чинить, потому что помнишь, как должно работать. Девушка с радужными волосами может менять, потому что помнит, как было весело, когда всё было иначе. А ты, — он снова посмотрел на меня, — ты можешь видеть самое главное. Ты видишь, что всё это — код. И это даёт тебе силу не поддаваться иллюзии. Даже такой прекрасной.
Он встал.
— Я не могу вам запретить идти дальше. Но я предупрежу. Там, за лесом, начинается территория, где память Степана и его деда кончается. Начинается память системы. Или то, что она когда-то стёрла, но не смогла уничтожить до конца. Идите, если должны. Но будьте единым целым. Ваши связи, ваша «банда» — это единственный якорь, который может удержать вас от растворения. И помните... — его глаза вдруг стали очень старыми и очень печальными, — иногда то, что ищут, находят. И это оказывается хуже, чем если бы не находили ничего.
Мы вышли из дома. Идеальный мир вокруг вдруг показался мне хрупким, как стекло. Прекрасной, но опасной иллюзией.
Камнеслов ждал нас на краю леса.
— Дальше путь лежит через Помнящий Лес, — проскрипел он. — Где каждое дерево — застывшее воспоминание. Каждый камень — забытое чувство. Там легко потерять себя, найдя что-то другое.
Мы посмотрели друг на друга. На Лео, который дрожал, но не отступал. На Дедала, чьи глаза горели жаждой знаний. На Сайруса, сжавшего свой посох до побеления костяшек. На Зару, в чьих глазах смешались страх и неуёмное любопытство.
— Мы идём, — сказал я от имени всех.
И мы шагнули под сень деревьев, чьи листья шептали на тысяче забытых языков.
Глава 12
— Урсула Ле Гуин, «Левая рука тьмы»
Помнящий Лес не был похож ни на что из того, что мы видели ранее. Деревья здесь не просто имели уникальную текстуру коры. Они
Воздух был густым от них, как от запаха старой библиотеки, где вместо книг пылились чужие жизни. Стоило коснуться ствола, как в сознание врывался обрывок: детский смех, вкус первого снега, боль от расставания, горький привкус утраты. Не свои. Чужие. Но настолько яркие и острые, что они на миг становились своими.
— Не касайтесь деревьев! — предупредил Камнеслов, но было уже поздно.
Лео, пошатнувшись, прислонился к берёзе с серебристой корой и замер, глаза его остекленели. По его щеке покатилась слеза.
— Мама... — прошептал он. — Она печёт пирог с яблоками... и плачет. Почему она плачет?
Зара резко отдернула его от дерева. Лео вздрогнул, огляделся дико, как будто только что проснулся.
— Это не твоя мама, — строго сказала она, но в её голосе слышалась собственная дрожь. — Это чьё-то чужое «мама». Не позволяй ему прижиться.
Сайрус шёл, плотно прикрыв уши руками, но это не помогало. Ведь воспоминания приходили не как звук, а как прямое впечатление.
— Шёпот... он здесь не шепчет, — с трудом выдавил он. — Он... показывает. Картины. Обрывки жизней. Это архив. Архив всех, кто когда-либо был в этой симуляции. Или тех, чьи воспоминания были скопированы для её наполнения.
Дедал, наоборот, с научным интересом (хоть и с бледным лицом) старался запомнить как можно больше.
— Фантастическая плотность данных... Эмоциональная память, сохранённая в структуре целлюлозы... или в её цифровом аналоге. Это же прорыв!
Я шёл, стиснув зубы, стараясь не смотреть на деревья, не прикасаться к ним. Но мойВзгляд Кода работал против меня. Я не просто чувствовал воспоминания — я видел их структуру. Строки кода, описывающие боль, строки, кодирующие радость, циклы, зацикленные на моменте горя или экстаза.
Это было невыносимо. Целая роща страданий, выстроенных в идеальные ряды.
Только Камнеслов шёл спокойно, его каменная форма, казалось, была невосприимчива к эмоциональному вихрю. Он был якорем в этом море чужих душ.
— Лес растёт к центру, — сказал он, его скрипучий голос резал густой воздух. — К Самому Первому Воспоминанию. К корню. Там, возможно, ответы. Или там — конец.
Мы шли несколько часов, хотя время здесь, казалось, тоже текло иначе — то растягиваясь в мучительной медлительности, то пролетая мгновенно. Иногда на тропинке нам встречались... фигуры. Не люди. Сгустки воспоминаний, принявшие зримую форму. Вот тень женщины, вечно застилающей бельё. Вот полупрозрачный мальчик, гоняющий невидимый мяч. Они не обращали на нас внимания, живя в своих вечных, зацикленных моментах.
— Призраки, — прошептал Лео. — Это же призраки!
— Нет, — возразил Сайрус. — Это неупокоенные данные. Незавершённые процессы. Система не смогла их корректно удалить или ассимилировать, и они осели здесь, в буфере.
Внезапно тропа вывела нас на поляну. В центре её росло дерево. Но не такое, как другие. Оно было чёрным, обугленным, без листьев. Ветви его скрючились в мучительных позах. И от него шла такая волна отчаяния, боли и гнева, что физически отбросило нас на шаг назад.
Даже Камнеслов остановился.
— Это что? — сдавленно спросила Зара, прижимая руку к груди.
— Это... сбой, — с трудом сказал я, заставляя себя смотреть. МойВзгляд Кода отчаянно мигал, пытаясь обработать информацию.