Артур Моррисон – Рассказы о жалких улицах (страница 4)

Билли бросил жену и повернулся к матери.

— Руки долой, — сказал он, — а то самой достанется. — И в виде предостережения толкнул ее в грудь.

— Ты получишь, что у меня есть, Билли, только не лезь ты в беду. Довольно с тебя шиллинга?

— Нет, не довольно. Что я мальчишка, что-ли? Я должен получить сегодня два шиллинга.

— Я берегла их для квартиры, но...

— Да; ты думаешь о проклятом хозяине, а не обо мне? — и он положил в карман два шиллинга. — Я еще не кончил с тобою, голубушка, — добавил он, обращаясь к жене; — будешь ты у меня прятать деньги. Подожди только!

Лизер поднялась на ноги и медленно добралась до коридора. Считая себя тут на безопасном расстоянии, она стала отвечать на его ругательства. Он ударил ее ногою, так что она повалилась на нижнюю ступень лестницы, и, оттолкнув мать, хотел повторить удар в более чувствительное место. Но между жильцами наверху произошло движение, послышался стук в дверь, и он убрался.

Лизер вопила, лежа скорчившись на лестнице; посреди ее криков можно было только разобрать слова: «Боже мой... началось!».

Билли отправился на митинг безработных, где поддерживал одобрительными криками предложение штурмовать лондонский Тоуэр. Но он не присоединился к процессии, во главе которой шел человек с платком на палке, обещавший сокрушить всех полисмэнов на пути, потому что ему была известна судьба таких процессий. С некоторыми другими он постоял несколько времени на углу ближайшей таверны, в ожидании какого-нибудь подгулявшего матроса екатерининских доков, склонного угостить безработных. Потом он направился в более уединенную пивную, где угостил себя, на собственный счет, пинтой или двумя пива. Бросив взгляд на афиши кафе-шантанов, развешенные около стойки, он решил как провести вечер и затем, вспомнив, что обеденное время, направился домой.

Входная дверь была открыта и в первой комнате, где стоял каток, не было и следов обеда. А было уже три часа. Билли толкнулся в заднюю комнату и потребовал разъяснения.

— Билли, — послышался слабый голос Лизер с ее кровати, — посмотри на беби!

Что-то копошилось под фланелевой юбкой. Билли приподнял ее.

— Это? какой ощипанный рябчик, — сказал он.

Это был слепой, безволосый человек менее фута длиной, с старообразным лицом на большой голове. С одной стороны, от ляшки до плеча, был заметен большой синяк.

— Билли опустил юбку.

— Где мой обед? — сказал он.

— Я не знаю, — ответила рассеянно Лизер. — Который час?

— Час? Ты меня не дурачь. Вставай сию-же минуту, шевелись! Я хочу обедать.

— Мать собирает, кажется, — сказала Лизер. — Доктору пришлось долго хлопать над ним, прежде чем он закричал; теперь он немного кричит. Он...

— Подымайся живо! Нечего зубы-то заговаривать. Собирай мой обед.

— Я готовлю, Билли, — сказала его мать в двери. Она только-что принялась за него, когда Билли вошел. — В минуту будет готово.

— Иди сюда, кажется, ты не очень-то любишь за нее работать? Нечего ей больше валяться; да я еще у нее в долгу за утрешнее. Встанешь ты, или поднять тебя пинками?

— Она не может, Билли, — сказала его мать.

— Ты проклятый зверь, избить тебя следует, — произнесла, всхлипывая, Лизер. Но Билли схватил ее за плечи и стал тащить с постели, и опять мать умоляла его вспомнить, что он может попасть в беду.

В этот момент в комнату вошел помощник врача, студент четвертого курса при лондонском госпитале, весьма рослый парень, который перед тем мыл руки в кухне. Сначала он не мог понять смысла происходившей перед ним сцены. Но потом, ничего не говоря, схватил Билли Чоп за шиворот, протащил его через коридор и, вытолкнув пинком на улицу, захлопнул за ним дверь.

Когда он вернулся в комнату, Лизер сидела на кровати, держась рукою за раму.

— Ах, ты поганый молокосос! — кричала она прерывающимся истерическим голосом. — Подойди только, я печенку тебе вырву! Тронуть моего мужа... микстурная собака! У-у-у!

И слабой рукой она бросила в него треснутым чайником.

— Стыдись, негодяй ты этакий! — кричала мать Билли. — Будь жив его отец, он бы сорвал тебе голову. Еще зовет себя доктором... мальчишка! Убирайся вон! Прочь из моего дома, а то я позову полицию!

— Да слушайте-же, черт возьми, ведь он-бы убил ее, — сказал студент и потом добавил, обращаясь к Лизер: — ложитесь!

— Не лягу. Убирайся! Подойди только, я тебя прикончу. Уходи, пока цел!

— Ради самого Бога, заставьте ее лечь. Она ведь убьет себя. Я уйду, — упрашивал студент мать Билля. — Пожалуй лучше прислать доктора.

И он ушел, предоставляя Билли Чоп вернуться и отмстить за полученный пинёк.

III.

Перемена обстоятельств.

Лизер еще не было двадцати-одного года, когда у нее родился третий ребенок. Еще за несколько времени до того, ее рассчитали на фабрике пикулей, и ее деятельность ограничивалась теперь поденной работой по домам. Правда, мытье полов и чистка дома стоят несколько выше пикульной фабрики в отношении респектабельности, но это занятие непрочно и хуже оплачивается. В Ист-Энде такая работа попадается сравнительно редко. Кроме того она бывает преимущественно в таких домах, где наемная поденщица — редкое явление, и потому она вдвойне испытывает весь гнет своего положения. Крайняя неопределенность и неточность в поступлении таких доходов ужасно возмущала Билли Чоп. Он никогда не мог быть уверен, что отбирает все: ему случалось получать девять пенсов, шиллинг, восемнадцать пенсов. Раза два было по пол-кроне, благодаря случайной поденщине у доктора или пастора, и раз ему досталось три шиллинга. Билли терзали подозрения, что Лизер утаивает часть денег. Понятно, что при таком колебании доходов требовались понудительные меры, чтобы выжать все до последнего медяка, не говоря уже о тех случаях, когда ровно ничего не было; поэтому случалось, что Лизер отказывали в работе, благодаря подбитому глазу. Сама Лизер была теперь неузнаваема. Румянец, разливавшийся прежде до самых глаз и углов рта, теперь сосредоточивался только во впадинах щек, в ряду ее крупных белых зубов виднелись прогалины; даже вздернутый нос заострился; ее волосы висели сухими космами, а очертания фигуры напоминали мешок. Когда она была дома, то грязные и ревущие дети валялись на ее коленях или толклись у ее пят, тут-же стоял каток, который ей теперь часто приходилось вертеть, потому что за последнее время мать Билли обнаружила странную слабость: она вдруг обмирала после продолжительной работы, или опускалась в изнеможении на ближайшую мебель и хваталась за бок. От этой болезни она принимала особое лекарство, когда у нее случалось два пенса, после чего от нее пахло джином и мятой; обстоятельство это не раз возбуждало гнев в груди ее сына Билли, нравственно возмущенного пропиванием денег, которые в действительности принадлежали ему.

Меньшому ребенку Лизер шел восьмой месяц и он по большей части был предоставлен самому себе, когда Билли, после весьма сурового и постного дня, сделал одно весьма приятное открытие. Был мокрый и ветряный вечер, и дождь барабанил в окна. Билли сидел перед жалким огнем в передней комнате и курил трубку; между тем, как его мать складывала готовое белье. Он топнул два раза ногой и, сняв сапог, стал ощупывать внутри. Это был гвоздь. Ручка кочерги представляла весьма удобную наковальню, и, разыскивая молоток, Билли вспомнил о кирпичах в катке. Он встал и, подняв крышку верхнего ящика, начал шарить между кирпичами и другими грузами, когда ему попался под руку маленький, но довольно тяжелый сверток.

— Э... э... что это такое? — сказал он и вытащил сверток.

Его мать, стоявшая к нему спиной, бросилась через комнату, схватившись за грудь (это стало теперь ее привычкой).

— Что такое Билли, — сказала она. — Не это, там ничего нет. Я тебе достану все что нужно, Билли.

Билли оттолкнул ее и разорвал сверток. Там были деньги, сложенные маленькими столбиками: фартинги, полупенсы и трех-пенсовыя монетки, с несколькими сикспенсами и одним или двумя шиллингами, а также один золотой полусоверен.

— О, — сказал Билли, — вот так штука, не правда-ли? Прячет деньги в катке! Нет-ли еще?

И он стал переворачивать кирпичи.

— Нет, Билли, не бери это... оставь их! — молила его мать. — Вот следуют деньги за белье... бери их все. Я коплю их, Билли, на такое важное дело... Бог в том свидетель, Билли.

— Да, — ответил Билли, продолжая рыться между кирпичами, — копишь на здоровую выпивку. А теперь ее не будет. Нечего сказать, хорошо... прятать деньги от родного сына!

— Это не для того, Билли... клянусь Богом, нет; это если что случится со иною. Только, чтобы прилично похоронить — вот и все. Познаешь, когда придет час... Ты сам будешь рад деньгам на похороны...

— Я буду рад им теперь, — отвечал Билли, прикарманивший деньги; — и они у меня. Ты не из таких, что скоро мрут; да если-б и случилось... на то есть приход. Может быть, ты теперь будешь пооткровеннее с деньгами.

— Оставь-же мне хоть часть, — тебе не нужно всего. Дай мне сколько-нибудь; ты можешь получить деньги за белье. Тут больше десяти дюжин, и, если хочешь, отнеси его сам.

— В такой дождь? Покорно благодарю! Деньги меня не минуют и без того.

— Вот, — променяй эти фартинки у лавочника, когда понесешь белье: тут на два боба с пенсом мелочи, и я не хочу прорывать свои карманы.