Артур Мэйчен – Смятение (страница 8)
– Нет, впервые слышу.
– Так вот, я женился, Вильерс. В доме моих знакомых я встретил девушку, девушку самой удивительной и странной красоты. Ты спросишь, сколько ей было лет, но этого я сказать тебе не могу, ибо этого мне так и не довелось узнать; но, полагаю, на момент нашего знакомства ей было около девятнадцати. Мои друзья встретили ее во Флоренции; она представилась им сиротой, дочерью англичанина и итальянки, и очаровала их так же, как очаровала меня. Впервые я увидел будущую невесту на вечернем приеме. Я стоял у выхода и беседовал с другом, как вдруг поверх шума и разговоров услышал голос, который сразу взволновал мое сердце. Она пела по-итальянски. Тем же вечером нас представили друг другу, а спустя три месяца я взял Хелен в жены. Вильерс, эта женщина, если ее можно назвать женщиной, осквернила мою душу. В ночь после свадьбы я обнаружил себя в спальне в гостинице. Она сидела в своей постели, и ее прекрасный голос доносил до моих ушей такие вещи, которые я и по сей день не осмелюсь прошептать даже самой темной ночью в самом безлюдном диком месте. Ты, Вильерс, должно быть, думаешь, будто ты знаешь эту жизнь, знаешь Лондон и то, что происходит днями и ночами в этом жутком городе; могу сказать наверняка, что тебе приходилось слышать гнуснейшие вещи, но уверяю тебя, ты не в силах даже вообразить, что пришлось узнать мне: никакие фантазии, даже самые отвратительные и немыслимые, не сравнятся и с малейшей тенью того, что мне пришлось услышать – и увидеть. Да, увидеть. Я видел непостижимые вещи, столь ужасные, что до сих пор иногда могу остановиться посреди улицы, задаваясь вопросом: неужели человек, узревший такое, способен жить дальше как ни в чем ни бывало? За какой-то год, Вильерс, она уничтожила меня, уничтожила мое тело и душу… тело и душу.
– Но что стало с твоим имуществом, Герберт? Ты же владел землей в Дорсете.
– Я все продал; поля, леса, свой старый добрый дом – все.
– А деньги?
– Она обобрала меня до нитки.
– И оставила тебя?
– Да, исчезла однажды ночью. Не знаю, куда она направилась, но уверен: если я увижу ее еще хоть раз, это меня прикончит. Остальное уже не так интересно; презренная нищета, только и всего. Ты, Вильерс, должно быть, думаешь, что я преувеличиваю, чтобы произвести впечатление, но на самом деле я не сказал тебе и половины всей правды. Я мог бы привести некоторые доказательства, которые убедили бы тебя, но тогда до конца своих дней ты не сможешь больше испытать счастья. Остаток жизни ты проведешь так же, как я, – проклятым человеком, человеком, повидавшим ад.
Вильерс привел несчастного к себе домой и накормил ужином. Герберт заставил себя немного поесть и едва притронулся к бокалу вина, поставленному перед ним хозяином. Угрюмый и молчаливый, он сидел у камина и явно испытал облегчение, когда Вильерс проводил его к выходу, снабдив на прощание небольшой суммой денег.
– Кстати, Герберт, – сказал Вильерс, когда они оказались по разные стороны порога, – как, говоришь, звали твою жену? Хелен, кажется? А фамилия?
– Когда я встретил ее, она жила под именем Хелен Воэн, но каково ее настоящее имя – этого я не знаю. Не думаю, что у нее вообще есть имя. Нет-нет, не в этом смысле. Только люди носят имена, Вильерс; большего я тебе сказать не могу. Прощай. Да-да, конечно, я обращусь к тебе, если пойму, чем ты сможешь мне помочь. Доброй ночи.
Мужчина исчез в промозглой ночи, а Вильерс вернулся к камину. Было в Герберте что-то невыразимое, что потрясло его; не ветхое тряпье, не отметины нищеты на лице, но, скорее, неопределенный ужас, сгущавшийся вокруг него, подобно туману. Он не отрицал, что и сам не безвинен; женщина, по его собственному признанию, осквернила его тело и душу, и Вильерсу казалось, что этому человеку, бывшему когда-то его другом, пришлось исполнять роли в сценах, порочность которых невозможно выразить словами. И не нужно никаких доказательств: он
Вильерс никак не мог выбросить из головы Герберта с его историей, которая с каждым часом казалась ему все безумнее. Огонь в камине угас, и комната наполнилась предрассветной прохладой; Вильерс встал, бросив короткий взгляд через плечо, и, слегка дрожа, лег в постель.
Спустя несколько дней в клубе он встретил знакомого джентльмена по имени Остин, славящегося глубокими познаниями в лондонской жизни – как светлой, так и мрачной ее составляющих. Вильерс, по-прежнему находящийся под впечатлением от внезапной встречи в Сохо и последующих откровений, решил, что Остин, возможно, сумеет пролить немного света на историю Герберта, а потому после короткого обмена обыденными фразами вдруг задал вопрос:
– Не знаком ли вам, случаем, человек по имени Герберт? Чарльз Герберт?
Остин резко повернулся и несколько удивленно уставился на Вильерса.
– Чарльз Герберт? Вас что же, не было в городе три года назад? Нет? Значит, вы, должно быть, не слышали о происшествии на Пол-стрит? В то время этот случай наделал немало шума.
– Что за случай?
– Один джентльмен, человек весьма влиятельный, был найден мертвым, окоченевшим, возле одного дома на Пол-стрит, неподалеку от Тоттенхэм-Корт-роуд. Разумеется, обнаружила его вовсе не полиция; случись вам засидеться ночью допоздна в собственном доме, констебль непременно позвонит вам в дверь, заметив свет в окне, но стоит вам умереть где-нибудь на улице, будьте уверены, никто вас не потревожит. В данном случае, как это часто бывает, тревогу поднял какой-то бродяга; я имею в виду не обыкновенного бездомного или попрошайку из трактира, нет, то был джентльмен, которого не то дела, не то развлечения – а может, и то, и другое – привели на улицы Лондона в пять часов утра. Субъект этот, по его собственным заверениям, «направлялся домой» (куда именно и откуда – это так и осталось невыясненным) и по случайности оказался на Пол-стрит между четырьмя и пятью часами утра. Что-то привлекло его внимание к дому под номером двадцать; он утверждал, как бы нелепо это ни звучало, что дом этот имел самую неприятную физиономию из всех, что он когда-либо наблюдал; как бы то ни было, он оглядел участок вокруг дома и с немалым изумлением увидел, что на камнях лежит человек: руки и ноги скрючены, лицо повернуто к небу. Лицо это показалось нашему джентльмену особенно жутким, и он бросился на поиски ближайшего полисмена. Констебль поначалу отнесся к делу легкомысленно, заподозрив обыкновенное пьянство, однако, оказавшись на месте и поглядев на лицо человека, он довольно быстро сменил тон. Ту раннюю пташку, что отыскала этого замечательного червячка, послали за доктором, а полисмен принялся звонить и стучать в дверь соседей, пока ему не открыла небрежно одетая заспанная служанка, спустившаяся на шум. Констебль продемонстрировал ей находку, и женщина своим криком перебудила всю улицу, однако ничего дельного сказать не смогла: мужчину этого она не знала, в доме никогда не видела и так далее. Тем временем человек, совершивший эту находку, вернулся в сопровождении доктора, и следующим шагом было решено пройти непосредственно к дому. Ворота оказались не заперты, и все четверо, спотыкаясь, поднялись по ступенькам. Доктору хватило секунды; осмотрев беднягу, он сообщил, что тот пролежал мертвым несколько часов, – и тут-то дело начало приобретать интересный оборот. Мертвеца никто не грабил, а в одном из его карманов нашли документы, согласно которым это был… в общем, это был человек из приличной и богатой семьи, пользующийся уважением в обществе и не имеющий врагов, по крайней мере, насколько было известно. Имени я не называю, Вильерс, поскольку для истории это не имеет значения, к тому же нехорошо ворошить дела покойных, если речь не идет об их живых родственниках. Следующим любопытным фактом стало то, что медики никак не могли сойтись во мнениях относительно причины смерти. На плечах у мертвеца обнаружились легкие синяки, но они были столь незначительными, что можно было разве что предположить, будто кто-то грубо вытолкал несчастного из кухни, но никак не выбросил через перила на улицу или выволок по лестнице. Однако какие-либо иные следы насилия совершенно отсутствовали – абсолютно ничего такого, что могло бы повлечь за собою смерть; а когда дело дошло до вскрытия, следов каких бы то ни было ядов также не нашлось. Само собой, полиция попыталась выяснить все о людях, проживавших в доме под номером двадцать, и здесь, опять же, всплыла парочка весьма любопытных моментов, о которых мне стало известно из частных источников. Как выяснилось, в доме проживали мистер Чарльз Герберт с женой; глава семейства, по словам соседей, являлся земельным собственником, хотя многих это удивляет, ибо Пол-стрит не кажется подходящим местом для сельского джентри. Что же касается миссис Герберт, никто, по-видимому, не знал, кто она и чем занимается, и, между нами говоря, я подозреваю, что те, кто нырнул поглубже в ее историю, обнаружили себя в весьма странных водах. Разумеется, оба они утверждали, что ничего не знали о покойном, и ввиду отсутствия каких-либо улик с них сняли все подозрения. Но всплыли и кое-какие странности. Несмотря на то что тело увозили между пятью и шестью часами утра, вокруг собралась большая толпа, и некоторые соседи прибежали посмотреть, что происходит. Они не стеснялись в выражениях, во всех смыслах, и вскоре стало ясно, что дом номер двадцать на Пол-стрит обладает весьма дурной славой. Детективы попытались распутать эти слухи и докопаться до лежащих в их основе твердых фактов, но не смогли ни за что ухватиться. Люди качали головами, вскидывали брови, называли Гербертов «подозрительными», заявляли, что «не хотели бы оказаться у них в доме» и все в таком роде, но ничего конкретного в их словах не было. Власти, по всей видимости, не сомневались, что мужчина встретил свою смерть так или иначе в доме, после чего был выброшен на улицу через кухонную дверь, однако доказать этого не могли, а отсутствие каких бы то ни было следов насилия или отравления ставило их в беспомощное положение. Удивительный случай, не так ли? Но, как ни странно, это еще не все. Так вышло, что я знаком с одним из докторов, помогавших полицейским установить причину смерти, и спустя некоторое время после расследования я встретился с ним и порасспрашивал. «Неужели вы всерьез хотите сказать, – удивлялся я, – что это дело поставило вас в тупик, что вы и впрямь не знаете, отчего умер тот несчастный?» – «Прошу прощения, – отвечал он, – я прекрасно знаю, что стало причиной смерти. Мистер Н. скончался от испуга, от искреннего непереносимого ужаса; за всю свою практику я никогда не видел столь страшной гримасы на лице покойного, а ведь покойников я повидал огромное множество». Этот доктор прежде всегда сохранял невозмутимость, и горячность его рассуждений в тот день поразила меня, но больше я от него так ничего и не добился. Полагаю, власти не смогли найти способ обвинить Гербертов в том, что те до смерти напугали человека; как бы то ни было, на этом все и закончилось, и случай постепенно забылся. А что, неужели вы что-то слышали о Герберте?