Артур Мэйчен – Смятение (страница 7)
Однако со временем впечатления, судя по всему, притупились, и около трех месяцев спустя Тревор отправился сопроводить отца к дому живущего по соседству джентльмена, который иногда нанимал Джозефа У. поработать. Отец зашел в кабинет, а мальчик остался сидеть в прихожей, и спустя несколько минут, пока джентльмен инструктировал У. касательно работы, оба они содрогнулись от пронзительного крика, за которым последовал глухой удар. Выскочив из кабинета, они обнаружили ребенка на полу, без чувств, с перекошенным от ужаса лицом. Немедленно послали за доктором, который, проделав некоторые манипуляции, объявил, что с мальчиком случился своего рода припадок, вызванный, по-видимому, внезапным потрясением. Ребенка перенесли в одну из спален, где по прошествии некоторого времени он пришел в чувство, но тут же впал в состояние, которое доктор определил как приступ буйной истерии. Доктор дал ребенку сильное успокоительное и спустя два часа счел его достаточно здоровым, чтобы отправить домой; однако в прихожей приступы возобновились с новой силой. Отец заметил, что мальчик показывает куда-то пальцем, услышал знакомые причитания о „дяде в лесу“ и, посмотрев в том направлении, увидел гротескного вида каменную голову, врезанную в стену над одной из дверей. Очевидно, владелец дома недавно занялся строительством и в ходе выкапывания участков под фундамент для хозяйственных сооружений нашел диковинную скульптуру, по-видимому, римского периода, которую применил для украшения жилища вышеописанным способом. Голова эта, согласно утверждениям самых опытных местных археологов, принадлежала фавну или сатиру[13].
Это второе потрясение, по какой бы причине оно ни возникло, оказалось слишком сильным для мальчика Тревора, страдающего в настоящее время от умственной неполноценности, исправить которую вряд ли представляется возможным. Этот случай наделал в свое время немало шума; девочка Хелен подверглась строжайшим расспросам со стороны мистера Р., однако безрезультатно: она настойчиво продолжала отрицать, что пугала Тревора или каким-либо образом досаждала ему.
Второе происшествие, в котором фигурирует имя Хелен, случилось около шести лет назад и в своей загадочности даже превосходит описанное выше.
В начале лета 1882 года Хелен завязала дружбу чрезвычайно тесного характера с Рейчел М., дочерью местного зажиточного фермера. Девушку эту, которая была на год младше Хелен, деревенские считали симпатичнее подруги, хотя черты лица Хелен по мере взросления существенно смягчились. Две девушки, которые каждую свободную минуту проводили вместе, представляли собою зрелище необычайно контрастное: одна с чистой оливковой кожей и почти итальянской внешностью, другая же – белокожая и румяная, пресловутая кровь с молоком, характерная для наших селений. Следует отметить, что выплаты мистеру Р. на содержание Хелен славились в деревне чрезмерной щедростью, и у жителей сложилось мнение, что однажды девушка унаследует от родственника крупную сумму. Оттого родители Рейчел нисколько не противились дружбе дочери с ней и даже поощряли их близость, хотя ныне горько о том сожалеют. Хелен по-прежнему сохраняла необычайную любовь к лесу, и Рейчел несколько раз сопровождала ее во время лесных прогулок; подруги выходили рано утром и оставались в лесу до самых сумерек. Раз или два после подобных вылазок миссис М. замечала странности в поведении дочери: девушка казалась вялой, сонной и была, выражаясь словами матери, „сама на себя не похожа“, но эти отклонения были с виду слишком незначительными, чтобы придавать им особое значение. Однако в один вечер, когда Рейчел вернулась из леса, ее мать услышала шум из комнаты девушки, похожий на сдавленные рыдания, и, войдя, обнаружила дочь лежащей на кровати, полураздетой и очевидно мучимой величайшими страданиями. Едва завидев мать, она воскликнула: „Ах, мама, мама, зачем ты позволила мне ходить в лес с Хелен?“ Миссис М. пришла в изумление от столь странного вопроса и принялась настойчиво расспрашивать Рейчел. И та поведала ей безумную историю. Она сказала, что…»
Кларк громко захлопнул книгу и повернул кресло к камину. В тот вечер, когда его друг сидел в этом самом кресле и рассказывал эту историю, Кларк перебил его спустя несколько предложений после этого, прервав рассказ возгласом ужаса. «Господи боже! – воскликнул он тогда. – Опомнитесь, опомнитесь, что вы такое говорите! Это слишком невероятно, слишком чудовищно; таких вещей просто не может быть в этом спокойном мире, где мужчины и женщины живут и умирают, где они борются и, быть может, терпят иногда неудачи и впадают в печаль, скорбят и страдают от необычайных происшествий год за годом; но только не это, Филлипс, это попросту невозможно. Должно быть какое-то объяснение, какой-то выход из этого ужаса. Боже, да ведь если бы такое было возможно, наш мир был бы сущим кошмаром».
Но Филлипс окончил свой рассказ, а в конце сказал: «Ее исчезновение остается загадкой и поныне; она попросту испарилась среди бела дня. Только что ее видели идущей по лугу, а уже в следующий миг ее и след простыл».
Теперь, сидя у камина, Кларк попытался заново осмыслить все услышанное, но опять его разум содрогнулся и отпрянул, ужаснувшись невыразимо чудовищным силам, возведенным на престол и торжествующим в человеческой плоти. Перед ним простирался обширный туманный пейзаж с зеленой мостовой в лесу, какую описывал его друг; он видел покачивающиеся листья и дрожащие тени в траве, видел солнечный свет и цветы, а впереди, на очень большом расстоянии, ему навстречу двигались две фигуры. Одна из них была Рейчел, но другая?
Кларк всеми силами пытался отрицать услышанное, и в самом конце, завершив запись в своей книге, он приписал:
Et Dɪaʙoʟuꜱ ɪɴcaʀɴatuꜱ eꜱt. Et ʜomo ꜰactuꜱ eꜱt[14].
Глава III
Город воскрешений
– Герберт! Боже правый! Как такое может быть?
– Да, меня зовут Герберт. Кажется, ваше лицо тоже мне знакомо, но я не помню вашего имени. Память часто подводит меня.
– Неужели ты не припоминаешь Вильерса из Уодхема?
– Точно, точно. Прошу прощения, Вильерс, я не знал, что протягиваю руку перед старым товарищем по колледжу. Доброй ночи.
– Мой дорогой друг, ни к чему так спешить. Я живу рядом, но пока не собирался домой. Что, если мы прогуляемся немного по Шафтсбери-авеню? Боже, Герберт, но как ты дошел до такого?
– Это долгая история, Вильерс, долгая и странная, но если хочешь, я расскажу.
– Расскажи. И держись за меня, тебе, похоже, тяжело идти.
И странная пара медленно зашагала по Руперт-стрит; один кутался в грязные уродливые лохмотья, другой же был выряжен как типичный городской франт, опрятный, лощеный и в высшей степени состоятельный. Вильерс только что вышел из ресторана после великолепного ужина из многих блюд, употребленных под бутылочку замечательного кьянти, и, пребывая в привычном своем настроении, на секунду задержался на пороге, чтобы оглядеть тускло освещенную улицу на предмет тех загадочных происшествий и персонажей, которыми ежечасно и в каждом квартале полнятся улицы Лондона. Вильерс с гордостью относил себя к опытным исследователям сумрачных лабиринтов и закоулков лондонской жизни, и в ходе этих бесприбыльных изысканий он проявлял усердие, достойное более серьезной цели. Итак, он остановился возле фонарного столба, с неприкрытым любопытством наблюдая за прохожими, и со всей весомостью, известной лишь завсегдатаям ресторанов, успел вывести в уме следующую формулу: «Лондон называют городом встреч, однако это не вполне точное определение; Лондон – это город воскрешений». И вдруг размышления его были прерваны жалобным стоном подле локтя и унизительной мольбой о милостыне. Оглянувшись с некоторой досадой, он вдруг с изумлением понял, что столкнулся лицом к лицу с воплощенным подтверждением его высокопарных соображений. Здесь, прямо перед ним, с изменившимся от нищеты и позора лицом, в едва прикрывающем тело засаленном тряпье стоял его старый друг Чарльз Герберт, с которым они когда-то в один день поступили в университет и с которым весело и с толком проучились бок о бок все двенадцать семестров. Затем их пути и интересы разошлись, дружба прервалась, и в последний раз Вильерс видел Герберта шесть лет назад; теперь же он смотрел на это подобие человека с прискорбием и разочарованием, смешанными с несомненным любопытством относительно того, что же за цепь печальных событий обрекла его однокашника на столь горькую участь. Вместе с состраданием Вильерс в полной мере испытал жажду разгадать эту тайну и гордость за свои праздные размышления у входа в ресторан.
Некоторое время они шли молча, и не раз прохожие провожали эту странную пару изумленными взглядами: хорошо одетый мужчина, на руку которого опирался явный бродяга; Вильерс, заметив это, свернул на малолюдную улицу в Сохо. Здесь он повторил свой вопрос.
– Боже, как ты дошел до такого, Герберт? Я был уверен, что ты сделаешь великолепную карьеру в Дорсетшире. Неужели отец лишил тебя наследства? Он же не мог так поступить?
– Нет, Вильерс, после смерти моего бедняги отца я унаследовал все его имущество; он умер спустя год после того, как я окончил Оксфорд. Он был прекрасным родителем, и его смерть я оплакивал совершенно искренне. Но ты же знаешь, что такое молодость; через несколько месяцев я приехал в город и постарался влиться в общество. Разумеется, я обладал прекрасными связями и в полной мере наслаждался жизнью довольно безобидными способами. Да, без азартных игр не обошлось, но я никогда не ставил на кон больших сумм, а некоторые ставки на скачках даже приносили мне выигрыш – всего несколько фунтов, конечно, но этого хватало на сигары и подобные приятные мелочи. Но спустя несколько месяцев все переменилось. Ты, разумеется, слышал о моей женитьбе?