Артур Мэйчен – Смятение (страница 6)

Три дня спустя Рэймонд привел Кларка к постели Мэри. Девушка лежала с широко раскрытыми глазами, вращала головой из стороны в сторону и бездумно улыбалась.

– Да, – сказал доктор, все такой же невозмутимый, – очень жаль. Теперь она безнадежная идиотка. Как бы то ни было, здесь мы бессильны. Так или иначе, ей все же удалось повидать Великого бога Пана.

Глава II

Записки доктора Кларка

В характере мистера Кларка, джентльмена, которого доктор Рэймонд выбрал свидетелем своего странного эксперимента с богом Паном, был человеком, любопытство странным образом переплеталось с осторожностью; будучи в трезвом уме, он относился ко всему необычному и эксцентричному с нескрываемым отвращением, и все же в глубине его души таилась наивная любознательность касательно таинственных свойств человеческой натуры, составлявших, должно быть, эзотерическую сферу знаний. Рекомое свойство и заставило мужчину принять приглашение Рэймонда, ибо, несмотря на то что логические рассуждения всегда заставляли его отвергать теории доктора как дичайший нонсенс, втайне он все же лелеял веру в чудеса и возликовал бы, случись этой вере найти подтверждение. Те ужасы, которые он наблюдал в мрачной лаборатории доктора, оказали на него эффект в некоторой степени благотворный: он осознал, что оказался вовлечен в дело не вполне достойное, и впоследствии на протяжении многих лет решительно придерживался обыденности и отвергал любые возможности оккультных изысканий. Более того, руководствуясь неким гомеопатическим принципом, он даже некоторое время посещал сеансы именитых медиумов в надежде, что эти джентльмены своими неуклюжими уловками внушат ему окончательное отвращение к любого рода мистицизму, однако средство это, сколь едким бы оно ни было, оказалось неэффективным. Кларк сознавал, что его по-прежнему тянет к неизведанному, и мало-помалу давняя страсть вновь стала овладевать им, по мере того как лицо Мэри, содрогающееся и корчащееся от неведомого ужаса, медленно тускнело в его памяти. День за днем проходил в суете серьезных и прибыльных дел, и соблазн расслабиться тем или иным вечером был слишком велик, особенно в зимние месяцы, когда огонь теплым светом озарял его уютное холостяцкое жилище, а у локтя стояла бутылка отборного кларета. Отужинав, он предпринимал тщетную попытку сделать вид, будто читает вечернюю газету, но обыденные новостные сводки быстро надоедали ему, и вскоре Кларк ловил себя на том, что посматривает с жарким нетерпением на старинное японское бюро, уютно расположенное чуть поодаль от камина. Словно мальчишка перед буфетом с вареньем, несколько минут он медлил в нерешительности, но страсть всегда брала верх, и в конце концов Кларк передвигал кресло, зажигал свечу и усаживался перед этим предметом мебели. Отделения и ящики бюро были полны документов самого мрачного содержания, а в выемке располагался массивный рукописный том, в который он старательно вносил главные жемчужины своей коллекции. К печатной литературе Кларк относился с большим презрением, самая мистическая история теряла интерес в его глазах, случись ей быть опубликованной; единственное наслаждение ему доставляло чтение, сортировка и упорядочивание своих записок, которые он называл «Доказательствами существования дьявола», и за этими делами вечер пролетал незаметно, а ночь казалась слишком короткой.

Одним таким черным от тумана и промозглым от инея уродливым декабрьским вечером Кларк спешно покончил с ужином и лишь для галочки поспешил соблюсти ритуал с газетой, которую отложил, едва взяв в руки. Два или три раза он прошелся по комнате, после чего открыл бюро, помедлил секунду и уселся в кресло. Откинувшись на спинку, он погрузился в одну из фантазий, к которым он был склонен, а затем наконец потянулся за своей книгой и открыл на том месте, где остановился в прошлый раз. Последняя запись занимала три-четыре страницы, исписанные ровным, убористым, округлым почерком Кларка. Перед началом записи чуть более крупными буквами было выведено предисловие:

«Необыкновенная история, поведанная моим другом доктором Филлипсом. Он уверяет, что все изложенные им факты абсолютно точны и верны, однако не соглашается назвать ни имен вовлеченных в эту историю людей, ни мест, где происходили описываемые экстраординарные события».

Мистер Кларк принялся в десятый раз перечитывать свои записи, то и дело поглядывая на карандашные пометки, которые он добавлял, слушая историю из уст своего друга. Собственные литературные способности неизменно вызывали у него гордость; он высоко ценил свой стиль и прилагал все усилия, чтобы изложить обстоятельства в драматической последовательности. Итак, он приступил к чтению:

«В описанных ниже событиях фигурируют следующие лица: Хелен В., женщина, которой (если она до сих пор жива) теперь должно быть двадцать три года; Рейчел М., ныне покойная, младше первой на год; и Тревор У., восемнадцати лет, страдает от слабоумия. Данные лица на момент описываемых событий проживали в деревне на границе с Уэльсом, в месте, которое обладало некоторой значимостью во времена римского завоевания, однако теперь существует в виде нескольких разбросанных по окрестностям домов с населением не более пяти сотен человек. Деревня эта располагается на возвышенности примерно в шести милях от моря и окружена густым живописным лесом.

Приблизительно одиннадцать лет назад Хелен В. появилась в деревне при весьма любопытных обстоятельствах. Имеются сведения, что осиротевшую в младенчестве девочку удочерил один дальний родственник и воспитывал в своем доме до тех пор, пока ей не исполнилось двенадцать. Однако, поразмыслив, он решил, что ребенку будет лучше расти в компании сверстников, и дал в нескольких газетах объявление с целью поиска фермерского дома, где удобно было бы поселиться двенадцатилетней девочке; на объявление откликнулся мистер Р., состоятельный фермер, проживающий в вышеупомянутой деревне. Убедившись, что кандидат соответствует требованиям, джентльмен отправил свою приемную дочь к мистеру Р., а вместе с нею и письмо с условием выделить девочке отдельную комнату и уточнением, что опекунам нет необходимости утруждать себя вопросами ее образования, поскольку она уже достаточно образована для той жизненной роли, которая ей уготована. Фактически мистеру Р. дали понять, что девочка вольна сама выбирать себе занятия и проводить время так, как пожелает. Мистер Р., как полагается, встретил ее на ближайшей станции в городке, располагавшемся в семи милях от его дома, и, судя по всему, не заметил в ребенке ничего необычного, за исключением нежелания рассказывать о своей прежней жизни и о приемном отце. Однако она весьма значительно отличалась от прочих жителей деревни: бледная кожа с явным оливковым оттенком и ярко выраженные черты лица придавали ее внешности некоторую чужеземность. По-видимому, она довольно легко обосновалась в доме фермера и стала любимицей среди местных детей, которые иногда сопровождали ее в прогулках по лесу – любимом ее развлечении. Мистер Р. утверждает, что обратил внимание на то, что она в одиночестве уходила из дома рано поутру, сразу после завтрака, и возвращалась не раньше, чем сгущались сумерки; тот факт, что юная девочка так много часов проводит вне дома совсем одна, внушал ему беспокойство, и он написал ее приемному отцу, однако в ответ получил лишь краткое сообщение, в котором тот настаивал: пусть Хелен сама решает, чем ей заниматься. Зимой, когда по лесным тропинкам ходить становилось невозможно, она проводила большую часть дня в своей комнате, где, в соответствии с указаниями ее родственника, стояла лишь одна кровать. Именно во время одной из таких лесных вылазок и произошел первый из связанных с девочкой необычных инцидентов, и случилось это спустя примерно год после ее появления в деревне. Минувшая зима выдалась на редкость суровой, снега намело чрезвычайно много, и морозы стояли невиданно долго, а последующее лето отличалось исключительно жаркой погодой. В один из самых знойных дней того лета Хелен В. покинула фермерский дом и отправилась на очередную длинную лесную прогулку, захватив с собой, по обыкновению, немного хлеба и мяса на обед. Несколько человек в полях видели, как она направляется к старой римской дороге – поросшей зеленью мостовой, пересекающей самую возвышенную часть леса; с изумлением они заметили, что девочка сняла шляпу, несмотря на почти тропическую жару от палящего солнца. Как позже выяснилось, один рабочий по имени Джозеф У. как раз трудился в лесу неподалеку от римской дороги, и в двенадцать часов его маленький сын Тревор принес отцу хлеб с сыром на обед. После обеда мальчик, которому в тот момент было около семи лет, оставил отца за работой, а сам отправился в лес – собирать цветы, как он сказал; и мужчина, слыша радостные возгласы ребенка после каждого найденного цветка, не испытывал никакого беспокойства. Но вдруг он замер от ужаса, услышав до безумия кошмарные крики – очевидно, кричавший до смерти перепугался, – раздавшиеся оттуда, куда ушел его сын, и, спешно побросав инструменты, бросился на крик, чтобы узнать, в чем дело. Ориентируясь на звуки, он столкнулся с маленьким мальчиком, который бежал ему навстречу и был, без сомнения, чудовищно напуган; расспросив его, мужчина выяснил, что мальчик, набрав букетик цветов, устал, прилег на траву и уснул. Вдруг его разбудил, по его словам, странный шум, своего рода пение; сквозь ветви кустов он разглядел Хелен В., которая играла в траве со „странным голым дядей“ – более внятного описания он дать так и не смог. Он сказал, что очень испугался, закричал и побежал к отцу. Джозеф У. проследовал в указанном сыном направлении и обнаружил Хелен В., сидящую среди травы не то на прогалине, не то на пятаке из-под кострища. Он гневно отчитал ее за то, что она напугала его маленького сына, однако девочка полностью отрицала все обвинения и посмеялась над словами о «странном дяде», которые и у самого мужчины не вызывали особого доверия. Джозеф У. пришел к выводу, что мальчику приснился кошмар, как иногда бывает у детей, но Тревор упорно повторял свою историю и никак не мог остановиться, пребывая в столь очевидном волнении, что отец в конце концов отвел его домой в надежде, что мать сумеет успокоить ребенка. Однако еще много недель после лесного происшествия мальчик внушал родителям немалое беспокойство; он стал тревожным и вел себя странно, отказывался выходить на улицу один и то и дело будил весь дом криками: „Дядя в лесу! Папа! Папа!“