Артур Мэйчен – Смятение (страница 10)

– И на этом история заканчивается? – задумчиво проговорил Кларк.

– Да, это все.

– Что ж, и впрямь, Вильерс, я даже не знаю, что сказать. Несомненно, некоторые обстоятельства этого дела кажутся диковинными – взять, к примеру, то, как обнаружили покойника возле дома Герберта, или какое необычное предположение выдвинул доктор касательно причины его смерти; но, в конце концов, вполне возможно, что и этим фактам найдется разумное объяснение. Относительно ваших ощущений, возникших при осмотре дома, я бы предположил, что они стали продуктом бурного воображения; вы, должно быть, сами того не осознавая, слишком глубоко погрузились в размышления об услышанном ранее. Откровенно говоря, я не знаю, что еще может быть сказано или сделано в этой ситуации; вы, очевидно, полагаете, что здесь кроется какая-то тайна, однако Герберт уже мертв. Что же теперь вы предлагаете искать?

– Я предлагаю искать ту женщину, женщину, на которой он был женат. Именно в ней кроется тайна.

Двое мужчин молча сидели у камина; Кларк мысленно поздравил себя с тем, что ему удалось сохранить облик рассудительного и практичного человека, а Вильерс с головой ушел в свои мрачные фантазии.

– Думаю, мне нужно закурить, – сказал он наконец и сунул руку в карман за портсигаром. – А! – вдруг воскликнул он, слегка вздрогнув. – Я совершенно забыл кое-что вам показать. Помните, я говорил, что нашел среди старых газет в доме на Пол-стрит довольно любопытный набросок? Вот он.

Вильерс извлек из кармана маленький тонкий сверток. Он был обернут коричневой бумагой и перевязан бечевкой, узлы на которой никак не хотели поддаваться. Кларк невольно испытал прилив любопытства; он подался вперед в своем кресле, пока Вильерс с трудом развязывал бечевку и разворачивал упаковочную бумагу. Внутри оказалась еще одна обертка, тканевая; развернув ее, Вильерс без единого слова протянул Кларку маленький листок бумаги.

Минут на пять, если не больше, в комнате воцарилась гробовая тишина: мужчины сидели так тихо, что можно было услышать тиканье высоких старинных часов, стоявших в прихожей, и в голове одного из собеседников этот медленный монотонный звук всколыхнул давние, очень давние воспоминания. Он неотрывно глядел на маленький чернильный набросок женской головы; портрет явно был выполнен настоящим художником с завидной дотошностью, ибо в глазах женщины отражалась ее душа, а на чуть приоткрытых губах играла загадочная улыбка. Кларк пристально смотрел на это лицо; оно отправило его на много лет назад, в один летний вечер; в его памяти вновь всплыли очаровательная длинная долина, петляющая среди холмов река, луга и кукурузные поля, мутное красное солнце и прохладная белая дымка, поднимающаяся над водой. Он услышал голос, который доносился до него сквозь волны прожитых лет: «Кларк, Мэри увидит бога Пана!» – и вот он уже стоит в мрачной комнате рядом с доктором, прислушиваясь к тяжелому тиканью часов, в мучительном ожидании не отводя глаз от фигуры, лежащей на зеленом раскладном кресле под светом ламп. Мэри встает, он встречается с ней взглядом, и сердце застывает у него в груди.

– Кто эта женщина? – спросил он наконец. Голос его был сдавленным и хриплым.

– Это женщина, на которой был женат Герберт.

Кларк снова опустил взгляд на рисунок; нет, это была не Мэри. У женщины с портрета определенно было похожее лицо, однако в нем сквозило что-то еще, что-то такое, чего он не замечал в чертах Мэри, когда облаченная в белое девушка вошла в лабораторию вслед за доктором, или когда она в ужасе очнулась от забытья, или когда лежала в постели, бездумно улыбаясь. Что бы это ни было – взгляд ее глаз, полнота губ или выражение лица в целом, – оно заставляло Кларка содрогнуться в глубине души и неосознанно вспомнить слова доктора Филлипса о «чрезвычайно ярком изображении жесточайшего зла». Он машинально перевернул листок в руках и посмотрел на обратную сторону.

– Господи боже! Кларк, в чем дело? Вы бледны как смерть.

Вильерс рывком вскочил с кресла, когда Кларк со стоном откинулся на спинку, выронив листок из рук.

– Мне не очень хорошо, Вильерс, со мной иногда случаются такие приступы. Налейте мне чуть-чуть вина; благодарю, достаточно. Через несколько минут мне станет лучше.

Вильерс подобрал упавший набросок и тоже посмотрел на обратную сторону.

– Вы видели, да? – спросил он. – Вот как я понял, что это портрет жены Герберта, вернее, его вдовы. Вам уже лучше?

– Лучше, благодарю вас, просто слегка закружилась голова, но теперь все прошло. Я не вполне понимаю, о чем вы. Что натолкнуло вас на мысль о том, что на рисунке изображена его жена?

– Я говорю о слове «Хелен», написанном на обороте. Разве я не сказал вам, что его жену звали Хелен? Хелен Воэн.

Кларк застонал; здесь не могло быть и тени сомнения.

– Нет, скажите, правда же, – продолжал Вильерс, – что в истории, которую я рассказал вам сегодня, и в той роли, которую играет в ней эта женщина, имеются некоторые весьма подозрительные моменты?

– Да, Вильерс, – пробормотал Кларк, – история действительно очень странная, очень. Прошу, дайте мне время поразмыслить над ней; быть может, я смогу вам чем-то помочь… а может, и нет. Вам уже пора? Что ж, доброй ночи, Вильерс, доброй ночи. Загляните ко мне на неделе.

Глава V

Письмо и дружеский совет

– А знаете, Остин, – сказал Вильерс, пока двое друзей степенно шагали по Пикадилли одним приятным майским утром, – знаете, я ведь убежден, что ваш недавний рассказ о Пол-стрит и чете Гербертов описывает лишь один эпизод из большой экстраординарной истории. Должен вам признаться, незадолго до того, как я несколько месяцев назад задал вам вопрос о Герберте, я его видел.

– Видели? Где?

– Он попросил у меня милостыню на улице однажды вечером. Вид у него был крайне жалкий, но я узнал в нем знакомого и попросил рассказать, как так вышло – хотя бы в общих чертах. Если не вдаваться в подробности, все сводилось к одному: до такого состояния его довела жена.

– Но каким образом?

– Этого он не сказал; он лишь утверждал, что она уничтожила его, испоганила тело и душу. Теперь этот человек мертв.

– А что стало с его женой?

– О, хотел бы я знать. Я намереваюсь отыскать ее рано или поздно. У меня есть знакомый по фамилии Кларк, человек сухой и деловой до мозга костей, однако довольно практичный. Вы понимаете, что я имею в виду: практичный не только в деловом отношении, но и как человек, действительно разбирающийся в этой жизни и в людях. Итак, я выложил ему все как есть, и он явно остался под впечатлением. Сказал, что ему нужно все обдумать, и попросил меня зайти еще раз на неделе. А несколько дней спустя я получил вот это любопытное письмо.

Остин взял протянутый ему конверт, вынул письмо и с интересом принялся за чтение. Содержание письма было следующим:

«Мой дорогой Вильерс!

Я поразмыслил над вопросом, касательно которого вы на днях приходили со мной посоветоваться, и рекомендую вам сделать следующее. Бросьте портрет в огонь, а всю эту историю навсегда сотрите из памяти. Никогда больше не задумывайтесь об этом, Вильерс, иначе потом вам придется горько сожалеть. Не сомневаюсь, вы решите, будто я владею неким тайным знанием, и в какой-то мере будете правы. Однако я и сам мало что знаю; я словно путешественник, который заглянул на миг в пропасть и отпрянул от нее в страхе. Те факты, которыми я располагаю, уже сами по себе чудовищны и безумны, но за границами моих познаний кроются бездны еще более жуткие, более невероятные, чем любые сказки, что звучат зимними вечерами у камина. Я принял окончательное решение: ни на йоту более не продвигаться в изучении данного вопроса, и если вам дорого ваше счастье, вы последуете моему примеру.

Я всегда жду вас в гости, однако говорить мы будем на более приятные темы».

Остин аккуратно сложил письмо и вернул его Вильерсу.

– Действительно, любопытное письмо, – сказал он. – А о каком портрете шла речь?

– А! Совсем забыл вам сказать. Я побывал на Пол-стрит и кое-что там нашел.

Вильерс поведал ему историю, которую рассказывал недавно Кларку, и Остин молча выслушал его. Он выглядел озадаченным.

– Как любопытно, что в той комнате у вас возникло столь неприятное ощущение, – сказал он после долгой паузы. – Можно только предположить, что это было лишь следствием разыгравшегося воображения; проще говоря, вы испытали чувство отвращения.

– Нет, речь, скорее, о физическом, нежели психическом ощущении. Словно с каждым вдохом в мои легкие просачивались смертоносные пары и проникали в каждый нерв, каждую кость, каждую жилу моего тела. Меня словно сковало с головы до ног, в глазах помутнело; мне казалось, что я стою на пороге смерти.

– Да-да, это и впрямь очень странно. Видите ли, судя по письму, ваш друг знает, что с той женщиной связана какая-то очень темная история. Вы не заметили, выказывал ли он какие-то особенные эмоции во время вашего рассказа?

– Да, заметил. Он очень побледнел, но уверял меня, что это лишь проходящий приступ, которым он иногда подвержен.

– И вы ему поверили?

– В ту минуту поверил, но теперь сомневаюсь. Он слушал мой рассказ почти без эмоций, но лишь до того момента, когда я показал ему портрет. И тут с ним случился упомянутый мною приступ. Ей-богу, он побледнел как смерть.