Артур Мэйчен – Смятение (страница 12)

Мало-помалу стали выясняться детали, однако этот случай по-прежнему оставался загадкой. Главным свидетелем в ходе расследования был камердинер покойного. Он сообщил, что вечером накануне смерти лорд Арджентин отужинал с одной знатной дамой, имя которой в газетных заметках умалчивалось. Примерно в одиннадцать часов лорд Арджентин вернулся и заявил камердинеру, что его услуги не потребуются до утра. Чуть позже камердинер, проходя через холл, с некоторым удивлением заметил, что хозяин тихонько выходит через парадную дверь. Вечерний костюм он сменил на норфолкский пиджак с бриджами и коричневую шляпу, которую он низко надвинул на глаза. У камердинера не было причин предполагать, что лорд Арджентин мог его заметить, а потому невзирая на необычность ситуации (хозяин не часто засиживался допоздна) он забыл об этом случае до самого утра, когда, по обыкновению, в четверть девятого постучал в дверь хозяйской спальни. Ответа не последовало, и, повторив стук еще два или три раза, камердинер вошел в спальню, где тут же увидел возле кровати тело лорда Арджентина, наклоненное вперед под необычным углом. Приглядевшись, он понял, что один из столбиков кровати хозяин крепко обвязал веревкой, на другом конце которой соорудил затяжную петлю и накинул себе на шею; несчастный, по-видимому, нарочно подался всем телом вперед и умер от медленного удушения. Он был одет в тот же легкий костюм, в котором камердинер видел его выходящим из дома, а незамедлительно вызванный доктор заключил, что жизнь покинула тело более четырех часов назад. Все документы, письма и прочие бумаги лорда оказались в полном порядке, и не нашлось ничего, что хотя бы отдаленно свидетельствовало о каком-либо скандале, крупном или мелком. На этом расследование и закончилось; ничего более выяснить не удалось. Опросили нескольких человек, присутствовавших на ужине с лордом Арджентином, и все они утверждали, что лорд пребывал в веселом расположении духа, как и всегда. Правда, камердинер заметил, что ему показалось, будто хозяин выглядел несколько взволнованным, когда вернулся домой, однако изменения в его поведении, по признанию слуги, были весьма незначительными и едва уловимыми. По-видимому, искать дальнейшие улики было бессмысленно, и все согласились с версией о внезапно охватившей лорда Арджентина острой мании самоубийства.

Однако все изменилось три недели спустя, когда еще трое джентльменов, один из которых был аристократом, а двое других занимали хорошее положение в обществе и обладали значительным богатством, трагически погибли почти в точности таким же образом. Лорда Суонли обнаружили утром в гардеробной свисающим с прибитого к стене крючка, а мистер Колльер-Стюарт с мистером Герриесом избрали тот же способ, что и лорд Арджентин. Ни в одном из трех случаев объяснение не было найдено; лишь сухие факты: вечером человек был жив, а утром находят его безжизненное тело с черным раздутым лицом. Полиция еще ранее была вынуждена сознаться в своем бессилии относительно гнусных убийств в Уайтчапеле, за которые никто так и не был арестован и которым так и не нашли объяснения; однако чудовищные самоубийства на Пикадилли и в Мейфере окончательно сбили с толку блюстителей порядка, поскольку даже чистая жестокость, на которую можно было списать преступления в восточной части города, совершенно не годилась в качестве мотива самоубийств на западе Лондона. Каждый из этих троих мужчин, решивших принять постыдную смерть, был богат, успешен и, с какой стороны ни посмотри, любил жизнь; и даже самые тщательные расследования не помогли отыскать и тени мотива хотя бы в одном из этих случаев. В воздухе витал ужас, люди при встрече вглядывались в лица друг друга, гадая, не станет ли этот человек пятой жертвой необъяснимой трагедии. Журналисты тщетно пытались выискивать обрывки информации, из которых можно было бы состряпать очередную статью; утренние газеты во многих домах разворачивались с замиранием сердца: никто не знал, когда и где грянет новый удар.

Вскоре после трех последних происшествий в этой жуткой цепи событий Остин зашел к мистеру Вильерсу. Ему не терпелось узнать, преуспел ли последний в поисках свежих следов миссис Герберт – через Кларка или при помощи других источников, – и, едва усевшись в кресло, сразу задал свой вопрос.

– Нет, – ответил Вильерс. – Я писал Кларку, но он непреклонен; я пробовал идти другим путем, но также безрезультатно. Мне по-прежнему неизвестно, что стало с Хелен Воэн после того, как она покинула дом на Пол-стрит, но я предполагаю, что она уехала из страны. Однако должен вам признаться, Остин, что я почти не занимался этим вопросом последние несколько недель. Бедняга Герриес был моим близким другом, и его смерть стала чудовищным потрясением для меня, чудовищным.

– Прекрасно вас понимаю, – мрачно ответил Остин. – Как вы знаете, Арджентин тоже был моим другом. Если память мне не изменяет, в тот день, когда вы заходили ко мне в гости, мы как раз говорили о нем.

– Вы правы; его имя упоминалось в связи с тем домом на Эшли-стрит, домом миссис Бомон. Вы, кажется, говорили, что Арджентин бывал там на званых ужинах.

– Совершенно верно. Вам, должно быть, известно, что именно в этом доме Арджентин ужинал вечером накануне… накануне своей смерти.

– Нет, об этом я не знал.

– Ах да, в газетах же не упоминалось имя миссис Бомон ради ее же блага. Арджентин пользовался у нее большим расположением, и некоторое время после случившегося она пребывала в ужасном состоянии.

На лице Вильерса промелькнуло любопытство; ему словно было что сказать, но он никак не мог решить, стоит ли это делать.

Остин снова заговорил:

– Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса, как в тот день, когда прочел известие о смерти Арджентина. Я не понимал причин тогда и не понимаю до сих пор. Я прекрасно его знал, а потому никак не могу взять в толк, что могло заставить его – или остальных несчастных – решиться на хладнокровное самоубийство столь ужасным способом. Вы знаете, как в Лондоне любят перемывать друг другу кости, и можете не сомневаться, что любой замятый скандал или спрятанный в шкафу скелет вышел бы наружу в подобной ситуации; однако ничего такого не произошло. Что же до предположений о мании – это, разумеется, очень удобное объяснение для присяжных, но всем ясно, что это чушь. Мания самоубийства – это вам не оспа, она не заразна.

Остин погрузился в мрачное молчание. Вильерс не нарушал тишины и продолжал пристально смотреть на друга. В лице его по-прежнему читалось колебание; он словно взвешивал свои мысли, и пока что перевешивали аргументы в пользу молчания. Остин попытался стряхнуть воспоминания о трагедиях столь же безнадежных и запутанных, как лабиринт Дедала, и вновь заговорил, уже безразличным голосом, о более приятных событиях и приключениях недавнего времени.

– Кстати, эта миссис Бомон, – сказал он, – о которой мы с вами говорили, пользуется большим успехом; она вмиг покорила весь Лондон. На днях я повстречал ее в Фулхэме; воистину выдающаяся женщина.

– Вы встречались с миссис Бомон?

– Да; вокруг нее, можно сказать, собралась настоящая свита. Надо полагать, все находят ее весьма красивой, однако было в ее лице что-то такое, что мне не понравилось. Черты лица изысканны, но выражение при этом странное. Всякий раз, когда я смотрел на нее, и даже потом, когда я уже вернулся домой, меня не покидало необъяснимое чувство, словно это выражение лица я уже где-то раньше видел.

– Должно быть, вы видели ее среди прохожих на аллее Роу.

– Нет, я уверен, что никогда прежде не встречал эту женщину; это-то меня и озадачивает. И готов поклясться, что никого похожего на нее я тоже не видел; мои ощущения походили на смутное далекое воспоминание, туманное, но навязчивое. Единственное, с чем я могу это сравнить, – это то странное чувство, возникающее иногда во сне, когда фантастические города, диковинные земли и несуществующие личности кажутся нам знакомыми и привычными.

Вильерс кивнул и принялся бесцельно глядеть по сторонам, пытаясь, быть может, отыскать новую тему для беседы. Взгляд его упал на старинный сундук, чем-то напоминающий тот, в котором под готическими орнаментами хранилось странное наследие художника.

– Вы написали доктору о несчастном Мейрике? – спросил он.

– Да, в письме я попросил рассказать подробнее о его болезни и смерти. Вряд ли ответа стоит ждать раньше, чем недели через три, а то и месяц. Я подумал, что можно заодно поинтересоваться, не было ли среди знакомых Мейрика англичанки по фамилии Герберт, и если да, то, быть может, он мог бы что-то рассказать о ней. Однако вполне возможно, что Мейрик встретил ее в Нью-Йорке, или в Мехико, или в Сан-Франциско; я не имею представления ни о продолжительности, ни о географии его странствий.

– Да, и не исключено, что у этой женщины может быть несколько имен.

– Вот именно. Жаль, что я не догадался попросить у вас тот портрет. Тогда я бы мог приложить его к письму доктору Мэттьюсу.

– Действительно, мне тоже это не приходило в голову. Но мы можем отправить его сейчас. Постойте-ка! Что там за крики?

Пока мужчины были увлечены беседой, за окном начали кричать какие-то мальчишки, и крики эти становились все громче. Шум шел с востока, катился, нарастая, по Пикадилли, приближаясь все ближе с каждой минутой, – настоящий поток звуков; на обыкновенно спокойных улицах началось волнение, и окна домов одно за другим превращались в портреты любопытных и взволнованных лиц. Эхо возгласов и пересудов донеслось и до тихой улицы, на которой жил Вильерс. Постепенно в них стало можно различить отдельные слова, и едва Вильерс задал свой вопрос, ответ прозвучал прямо из-под окон: