Артур Мэйчен – Смятение (страница 4)

Суть мировоззрения Мейчена отражена в его «Иероглифике»: «И золото той земли прекрасно»[3], – однако мы видим здесь не «право утверждать», но недостаток осмотрительности, циркумспекции, или скептицизма (спек-, скеп-, смотрите внимательно), которые в интеллекте воспитываются только научными упражнениями. Его тема – это тема художника, «вселенная вакхальна и жаждет эмоций», однако какие неожиданные исключения Мейчен допускает в вопросе эмоций! Высокое искусство, полагает он, не оплакивает вселенную и не насмехается над нею, а лишь вздыхает по ней. Он проводит грань между «эмоциями» и «чувствами», хотя, разумеется, в психологии подобного разделения не существует: чувство и есть эмоция. Если кто-то отправляет женщине телеграмму со словами, что ее муж мертв, и она ударяется в слезы, то неужели это, спросит он, есть художественная литература? Однако очевидно, что это – вакхальное настроение, этот плач во вселенную проистекает из веры женщины в смерть ее мужа! Если же я сумею заставить ее плакать во вселенную рассказом о некоем, скажем, Гекторе – чьем-то чужом муже, – которого, как ей доподлинно известно, в реальности не существует, – то как велик будет мой подвиг и как художественна «литература»!

Но Мейчен преисполнен «мнений», предубеждений, идиосинкразий, напоминая тем самым толстого доктора Джонсона[4], что идет вдоль железного забора и тростью стучит наудачу по каждой перекладине. Половина вселенной вызывает в нем отвращение, другую же половину он страстно прижимает к сердцу; однако благосклонность его зачастую предвзята, а ненависть – субъективна: сложно предугадать, что он обнимет, а что – отринет. И никогда он не переменится: горы рассыплются в песок, но он останется прежним. Есть люди, которые, поймав себя на тех же мыслях, что терзали их несколько лет назад, предпочли бы наложить на себя руки; но Мейчен слишком великолепен, чтобы меняться. И он спорит, и есть в этом что-то от Сократа, но мыльный пузырь его аргументов легко лопнет от укола современного интеллекта – что, впрочем, верно и в отношении Сократа; воистину, тональностью души и грузом знаний он ближе к Платону.

Он утверждает, что «литература есть выражение догм католической церкви», и на мгновение может показаться, что именно это он и имеет в виду – но нет; в этих словах его есть что-то еще, в них кроется истина, но лежит она не на поверхности. Он говорит: «Рационализм потребует от вас: либо назовите точную причину, зачем вам посещать мессу, либо откажитесь от ее посещения; но вы должны ответить так: я не могу назвать причин, почему мне нравится „Одиссея“, однако невозможно поспорить с тем, что она мне нравится; таким образом, я доказал противоречивость вашего посыла». И как же он доволен собою; враг повержен. Однако, опять же, здесь отсутствует параллелизм между «нравится („Одиссея“)» и «посещать (мессу)»; параллелизм присутствует между «нравится (идти)» и «нравится (читать)». «Посещать» мессу можно не только ради удовольствия, но и для того, чтобы «стать лучше» или что-то вроде того, – и рационалист скажет: причина тому известна. И это не единственный пример. Но не ради дискуссий читаешь Платона: он не может дискутировать, ибо сознание древних не было в достаточной степени осмотрительно, обучено скептицизму и крепко, за тем лишь исключением, когда, как в случае с Евклидом, имело место рассуждение на ученические темы.

И все же его строки завораживают, как и строки Мейчена, и сердце заходится в танце. Есть в мире существа, что бегать не способны, зато летать умеют. Когда Мэтью Арнольд[5]писал о «победоносном надбровье» (в стихотворении о Шекспире), это, разумеется, было чистой воды викторианством, ведь выдающимися бровями Шекспир похвастаться не мог – разве что на портретах, где он тщетно пытается подражать Холлу Кейну[6]. Выразительные надбровья были у Ньютона, у Эдисона; у Шекспира же, очевидно, нет, ибо, будь они столь же выдающимися, мы решили бы, что тяжкие думы терзают его; но что за думы? Нам ясно, о чем думал Эдисон, но Шекспир обладал иным: теплотой, крыльями!.. Не Гёте – у того были и брови, и крылья; то и другое само по себе достойно восхищения, а крылья без бровей зачастую по какой-то счастливой случайности тревожат самую сердцевину истины.

Таким образом, легко продемонстрировать, что душа «Иероглифики» есть истина – истина, на которой основаны в большинстве своем произведения Мейчена. Полагаю, истинным мейченизмом можно считать «Хроники Клеменди»; в «Великом боге Пане» и «Трех самозванцах» прослеживаются, пожалуй, следы По и Стивенсона. Нигде у него не найдешь ничего «заурядного» или «нечистого»; хотя забавно, что в самом возвышенном «заурядный читатель» обнаруживает бесчинство «непристойностей». Однако в действительности главной темой остается для него роза, всегда роза: даже в письмах, ибо теперь, когда я пишу эти строки, я перечитываю старое его письмо, изобилующее упоминаниями «розы»; и хотя я не знаю наверняка, о какой розе он говорит, я знаю, что есть роза – Шарона, – и ему известно о ней, ибо ее ароматом пропитались и его одежды, и страницы. Вот как он говорит: «Страстное стремление, присущее», – как опрометчиво! – «человеку, вынуждает его воздеть взгляд, высматривая в бесконечности океана мифические счастливые острова, выискивая Авалон, скрывающийся за заходящим солнцем», – что это, если не безумный танец человека, укушенного тарантулом?

Он любит Бога, он поражен глоссолалией и вместе с тем – даром к языкам; сотките хоровод тройной, смиренно взор пред ним склоняя, ибо испил он млеко Рая и вскормлен медвяной росой[7].

Великий бог Пан[8]

Глава I

Эксперимент

– Рад, что вы пришли, Кларк; право, очень рад. Опасался, что вы не найдете времени.

– Я заранее сделал распоряжения на ближайшие несколько дней; сейчас в делах все равно небольшое затишье. Однако нет ли у вас опасений, Рэймонд? Это действительно абсолютно безопасно?

Двое мужчин медленно шагали по террасе перед домом доктора Рэймонда. Солнце все еще нависало над линией гор на западе, но источало мутное красное свечение, при котором предметы не отбрасывали теней, и в воздухе стояла тишина; сверху, с поросшего густым лесом склона холма, дул приятный ветерок, доносивший временами мягкое воркование диких голубей. Внизу по длинной живописной долине между одинокими холмами петляла река, и, по мере того как солнце медленно скрывалось за западным горизонтом, с холмов начинал подниматься прозрачный белоснежный туман. Доктор Рэймонд резко повернулся к своему другу.

– Безопасно? Разумеется. Операция по сути своей простейшая, под силу любому хирургу.

– И на всех прочих стадиях опасности тоже нет?

– Нет; абсолютно никакой физической опасности любого рода, даю вам слово. Вы вечно так нерешительны, Кларк, вечно; но вы же меня прекрасно знаете. Последние двадцать лет я посвятил себя трансцендентной медицине. Я наслушался, как меня называют проходимцем, шарлатаном и притворщиком, но все это время я знал, что на верном пути. Пять лет назад я достиг цели, и с тех пор каждый день был шагом на пути к тому, что мы с вами осуществим сегодня ночью.

– Хотелось бы верить, что все это правда. – Кларк сдвинул брови и с сомнением посмотрел на доктора Рэймонда. – Вы полностью уверены, Рэймонд, что ваша теория не является фантасмагорией? Миражом – великолепным, бесспорно, однако в конечном счете все же миражом?

Доктор Рэймонд немедленно остановился и резко развернулся. Это был мужчина средних лет, сухопарый и худой, с бледно-желтым цветом лица, на котором, однако, проступил румянец, когда он повернулся к Кларку и ответил ему.

– Оглянитесь вокруг, Кларк. Вы видите горы и холмы, они следуют один за другим, будто нагоняющие друг друга волны, видите леса и фруктовые сады, поля спелой кукурузы и долины, превращающиеся вблизи реки в тростниковые заросли. Видите меня, стоящего здесь, рядом с вами, и слышите мой голос; но я уверяю вас, что все эти предметы – вплоть до той звезды, что несколько минут назад еще освещала с небес твердую почву под нашими ступнями, – лишь наваждения и тени; тени, скрывающие истинный мир от наших глаз. Настоящий мир существует, но он сокрыт под чарами этих видений, под «погонями в Аррасе» и «мечтами во весь карьер»[9], под всем этим, как под вуалью. Не знаю, приподнимал ли хоть один человек когда-либо эту вуаль, но я уверен, Кларк, что сегодня ночью мы с вами увидим, как она спадет перед глазами другого человека. Можете считать это невероятной бессмыслицей; ибо поверить действительно трудно, однако это правда, и наши предки знали, что значит приоткрыть завесу. Они называли это «встретиться с богом Паном».

Кларк вздрогнул; собирающийся над рекой белоснежный туман принес с собою холод.

– И впрямь чудеса, – сказал он. – Если то, что вы говорите, правда, то мы стоим на пороге удивительного открытия. Полагаю, без скальпеля не обойтись?

– Да, нам нужен всего лишь легкий надрез в сером веществе; незначительное перераспределение некоторых клеток, микроскопическое изменение, на которое девяносто девять специалистов из сотни не обратят внимания. Не хочу беспокоить вас профессиональными подробностями, Кларк; я мог бы поведать вам массу технических тонкостей, чтобы придать моим речам внушительности, однако это ровным счетом ничего не прибавит к вашей текущей осведомленности. Но, полагаю, вы уже читали – быть может, вскользь, в самых неприметных газетных статьях, – о том, что в последнее время физиология мозга развивается гигантскими шагами. На днях я наткнулся на параграф, посвященный теории Дигби[10] и открытиям Броуна Фабера[11]. Теории и открытия! Тот этап, на котором они находятся сейчас, я миновал еще пятнадцать лет назад, и нет нужды уточнять, что все эти пятнадцать лет я не стоял на одном месте. Достаточно сказать, что пять лет назад я сам совершил открытие, и именно это я подразумевал, когда говорил вам, что достиг цели. Спустя годы усердного труда, годы усилий и блужданий ощупью во тьме, спустя множество дней и ночей, полных разочарования и порой отчаяния, когда меня без конца бросало то в дрожь, то в холод от мысли, что, быть может, есть и другие, кто ищет то же, что пытаюсь найти я; и вот, наконец, спустя столько лет укол внезапной радости взбудоражил мою душу, и я понял, что мой длинный путь подошел к концу. Совершенно случайно, как казалось мне тогда и как я считаю до сих пор, мимолетная, сиюминутная праздная мысль повела меня знакомыми тропами, по которым я к тому моменту проходил уже сотню раз, как вдруг великая истина обрушилась на меня, и из схематичного переплетения линий передо мною сложился целый мир, неведомое царство; континенты и острова, великие океаны, по которым (как я полагаю) не ходил ни один корабль с тех пор, как человек впервые поднял взгляд к небесам и узрел солнце, звезды и тихую землю под ними. Вы сочтете мою речь высокопарной, Кларк, но мне тяжело придерживаться сухих фактов. И все-таки я не уверен, что то, на что я намекаю, нельзя изложить простыми и скупыми терминами. К примеру, наш с вами привычный мир ныне весьма плотно опутан телеграфными проводами и кабелями; мысли со скоростью чуть меньше скорости самой мысли носятся от рассвета до заката между севером и югом, над океанами и пустынями. Предположим, что современный электромеханик вдруг осознает, что он и его друзья все это время лишь играли в камешки, ошибочно принимая их за основы мироздания; предположим, что такой человек увидит, какие безграничные просторы раскрываются перед явлением электрического тока, как человеческие слова устремляются к солнцу и дальше, в системы за его пределами, и как голоса произносящих эти слова людей эхом отзываются в пустоте, ограничивающей наше мышление. Что касается аналогий, это весьма неплохая аналогия тому открытию, что я совершил; теперь вы испытываете малую толику тех чувств, что обрушились на меня, когда я стоял здесь однажды; то был летний вечер, и долина выглядела почти так же, как теперь; я стоял здесь, как вдруг увидел перед собою неописуемую, невообразимую пропасть, зияющую между двумя мирами – миром материальным и миром духовным; я видел огромную бездну, разверзшуюся передо мной, и в этот миг мост из света устремился от земли к неведомому берегу, перехватив собою эту бездну. Можете заглянуть в книгу Броуна Фабера, если хотите; там говорится, что и по сей день ученые мужи не способны объяснить присутствие или определить функции некой группы нервных клеток мозга. Группа эта напоминает собою, если угодно, пустой участок земли, настоящее поле для самых причудливых теорий. Но я уже не в том положении, в каком находятся Броун Фабер и другие специалисты, нет, я прекрасно осведомлен о возможных функциях этих нервных центров в общей схеме вещей. Прикоснувшись к ним, я могу ввести их в игру, могу – да-да, могу – высвободить поток, завершить коммуникацию между нашим миром ощущений и… позднее мы сможем сказать, чем. Да, без скальпеля не обойтись, но подумайте о том, на что воздействует его лезвие. Оно решительно сровняет с землей прочную стену рассудка, и, быть может, впервые с момента сотворения человека душа сможет созерцать мир духов. Кларк, Мэри увидит бога Пана!