Артур Мэйчен – Смятение (страница 3)

В 1907 году Мейчен публикует написанный десятилетием раньше автобиографический роман «Холм грез», где изображает себя как Люциана Тейлора, бегущего от скучного быта в мир видений и сверхчувственной меланхолии. А в 1910 году его принимают работать в газету «Вечерние новости» (Evening News) – и писатель становится одним из самых известных журналистов Британии. Он обрел счастливую семейную жизнь, профессию, в которой преуспел, и в какой-то момент кажется, что все сюжеты для художественной прозы исчерпаны – не публиковать же опять переработки черновиков 1890-х годов. Но тут начинается Первая мировая война, и Мейчен (отчасти) оказывается автором самой известной недостоверной новости, которой обычно сейчас иллюстрируют явление внушения или наведенной галлюцинации.

Двадцать девятого сентября 1914 года в газете появилось известие о том, что в битве при Монсе солдатам Британского экспедиционного корпуса в грозных облаках явились Генрих V и его лучники, обстрелявшие немцев. Хотя после этой битвы в августе сохранился паритет, солдаты Антанты не прорвали оборону, а все стороны отступили на более укрепленные позиции, эта история прозвучала как обещание грядущей победы, особенно в канун всегда пугающей зимней кампании. Газета получила сначала десятки, а потом и сотни писем от солдат, медсестер, интендантов и врачей, согласно которым респонденты действительно видели в облаках этих ангелов; авторы писем называли себя свидетелями удивительного видения. У нас нет доказательств того, что Мейчен выдумал эту историю в качестве словесного боевого плаката – возможно, он только записал репортаж об участниках битвы, которые действительно разглядели в облаках войско и даже вдохновили своим рассказом сослуживцев. Однако Мейчен открыл мощь новейших медиа: хотя репортажная фотография применялась в Первую мировую войну далеко не везде, и много информации оставалось за пределами внимания (и возможностей) прессы, здесь открылось окно возможностей – в том числе заполнить один из информационных пробелов и литературными средствами создать универсальную репортажную фотографию, которая одновременно будет иконой. Магия слова сработала здесь как никогда прежде. В каком-то смысле Мейчен стал заложником этой истории, но господствующей в его творчестве военного и послевоенного времени становится тема поисков Грааля, который должен стать иконой не одного фрагмента истории, но всей истории человечества.

Повесть «Смятение» (1916) – это одновременно остроумная военная проза и история о коллективном психозе. Завязка проста: цензура скрывает то, что и так скрыт(н)о от всех и непонятно даже опытным генералам, а именно причины, по которым энтузиастическая война перешла в тупиковую позиционную. В этой повести Мейчен обсуждает легенды об ангелах Монса и о чудесных русских в серых шинелях, явившихся на помощь тайными железнодорожными путями в тяжелый час. Но эти легенды он вписывает в реальные странности неба и земли: воздушные ямы, в которые проваливались самолеты (тогда еще только начали изучать эффект воздушных потоков), или проблемы экономических сверхзатрат и инфляции. Если воздух, земля, вода, деньги, собственность ведут себя так непредсказуемо, то почему бы и самим ангелам не повести себя непредсказуемо и не разыграть спектакль, который хоть как-то оправдает позиционную войну?

Большая часть повести – хроника антигерманской конспирологии в условном валлийском графстве в глубоком тылу, ничем не уступающей слухам о 5G-вышках во время пандемии COVID-19 на нашей памяти. Тут и немецкие шпионы на подводных лодках, и тайный немецкий город под землей в английских имениях, купленных немцами через подставных лиц, и теннисные корты как тайные фортификационные сооружения немецких агентов, и дзета-излучение, превращающее людей в маньяков-убийц, и много чего еще. Эта конспирология, при всей своей спорности, оказывается необходимой, чтобы сами фейри явились в своем блеске и показали, где надо искать настоящие тайны. Кто был виноват в серии убийств, где у англичан было алиби, которого не было у немцев, которым (слухами) приписаны скоростные подводные и подземные лодки, читатель узнает из самой повести (немцы в любом случае оказываются ни при чем). Впрочем, намекнем: Мейчен посвящает эту повесть вопросам экологии, символом которой становится метаморфоза дерева. Также назовем созданное социологом Эмилем Дюркгеймом понятие «аномия», полное расстройство всех связей, характеризующее ситуацию этой провинциальной повести. Особенное удовольствие читателю доставит герой с говорящей фамилией Ремнант, то есть Останкин, напоминающий, что в каждом человеке может быть скрыт маньяк, ведь каждый из нас может совершить грех против Природы, даже не заметив этого.

Дальнейший путь Мейчена, путь спусков и подъемов, бед и торжеств, – отдельная большая тема. Но только не будем забывать, что признание Мейчена – результат его колоссальной работы над собой, недоверия к себе, во время которой ты находишь в себе Антихриста и изгоняешь его совместными усилиями гиперреализма и гиперфантазии. Каковы бы ни были увлечения, блуждания и заблуждения Мейчена, этот его опыт остается с литературой дольше, чем он на то рассчитывал: экологические, кибернетические, биоэтические, конспирологические вопросы, все agenda наших дней, не отдалили Мейчена от нас, но приблизили к нам надолго.

Артур Мейчен[1]

Из всех известных мне ныне здравствующих людей ни один не занимает моих мыслей так прочно, как истинный творец, каковым является Мейчен; и под именем этим я подразумеваю певца истины – истины о том, что вселенная вакхальна и жаждет эмоций, истины, которую сама вселенная втайне решила скрыть от нас, дабы мы и впредь пребывали в скучном неведении. Ибо глаза наши лгут нам. «Перевернутая чаша», под которой мы живем, как в «клетке», по сути своей и не чаша вовсе; звезды – отнюдь не крохотные точки, а луна – не глупый кусок сыра, то целый, то надрезанный, бездумно парящий в небесах. В действительности скорость луны поистине полоумна; дерево изнутри подобно Уолл-стрит, что толпами прохожих пестрит, а взгляни на цветочный лепесток под микроскопом, и узришь в нем цепи вагонов, усердно прокладывающих себе путь вперед; и всюду звенят песнями скрипичные струны, и каждый миллиметр эфира наполнен трелями, единящими нас с Плеядами, и свет мчится сквозь пространство, и тысячи солнц содрогаются, порою сталкиваясь в суете и извергая гигантские облака газа, и луны подвергаются «разрушительному сближению», падая в пучины печей; и пока я пишу эти строки, пальцы мои и сердце со всех сторон пронзают радиоволны, однако я не вижу их, не чувствую и – о, кто избавит меня, несчастного, от проклятья скуки?

Повсюду тайны, все вокруг в сговоре!.. Кроме, быть может, метеоров – этих огненных знамен, которыми величественная планета размахивает в полете; но и они лишь слегка проливают свет на положение вещей, словно насмехаясь надо мною. И даже их я не вижу и вполовину такими, какие они есть в действительности, и как же я, должно быть, скучен, если ученый не восстанет, чтобы сказать мне: «Вселенная вакхальна! Вакхальна!» – но восклицательный знак здесь мой, ибо у него нет времени, он слишком поглощен тем, что прислушивается к чувствам; и тогда-то мне на помощь приходит поэт, ведь он слышал слова ученого, и у него было время восхититься ими и намеками поделиться со мною, и он, подмигнув, говорит: «Нет скуки и в помине! Мне известно кое-что; известен берег мне, где чабреца в избытке!»[2] – И если спросит кто его: «И это все?» – он снова подмигнет: «Добавить нечего; я дал намек: глаз не видал, сердце не ведало; звеня мелодичными нотами, сжимаясь от переполняющих чувств, кружится вихрем; волшебство! Дурман! Добавить нечего».

Так ли? Волшебство? Если это выдумка, то нет в ней ни малейшего интереса, ни значения; однако ученый кивнет – «да, факт», – и поэт, умываясь слезами, призовет Господа в свидетели. Роль ученого в искусстве, однако, Мейчен не рассматривает; он полагает, что искусство предшествовало науке, что «поэзия не имеет ничего общего с научной истиной», и не вполне понимает, что есть наука, принимая за «научный факт» утверждение «А любит Б», а потому не знает, что наука есть мать искусства – или, скажем, знает, но не осознает, ибо искусство, по его словам, достойно поклонения; но, разумеется, прежде чем поклоняться чему-то, необходимо понимать суть этого предмета, изучить его, разобраться в положении вещей; а знать что-либо о Порядке есть наука, и знать больше – значит, поклоняться истовее.

Но Мейчен принадлежит к типу исследователя-творца, к мильтоновскому типу, для которого характерна привычка к запоминанию, а не к типу ученого-творца, натренированного на восприятие, к коему типу до сих пор относился лишь Гёте, а другой, который придет на его место, все возродит – и тогда Уэллс и Верн покажутся лишь тенями, предзнаменующими явление великого последователя. Что же до исследователя-творца, то стоит вспомнить, с каким одобрением Мейчен цитирует фразу Россетти: «Я не знаю, вращается ли Земля вокруг Солнца, и меня это не волнует», – фразу, которую произнесла бы корова в перерыве между пережевыванием травы, если бы обрела дар речи.