Артур Мэйчен – Смятение (страница 2)

Повесть «Великий бог Пан» (1890, доп. 1894) стала ожидаемым скандалом. Намек на то, что похотливый Пан может равно вредить женщинам и мужчинам, был вызовом для викторианского общества. Но Мейчен и желал скандала – в ту пору он подружился с Оскаром Уайльдом, а обложку для книгу сделал не кто иной как Обри Бердслей, известный иллюстратор шотландского эстета. Можно сказать, Мейчен сорвал настоящий джекпот провокации. Однако коммерческий успех модернистской литературы был тогда весьма ограничен, и даже когда друг Мейчена Жан-Поль Туле выполнил перевод «Пана» на французский, и этот текст ждал публикации несколько лет и большого энтузиазма у публики не вызвал: во Франции провокации были часты, но успех их длился недолго. В конце концов Мейчен чуть было не разочаровался в литературе и на какое-то время отправился работать актером в труппу сэра Фрэнка Бенсона.

Эта повесть – любимое произведение Стивена Кинга: он считает ее перевешивающей всю предшествующую готическую традицию, что неудивительно. Прежде всего, ключ к тайнам дается в конце произведения: до этого мы изучаем разные версии происходящего, каждая из которых не просто реалистична, но гиперреалистична. Далее, в этой повести Мейчен вводит что-то вроде конан-дойлевской техники улик, и улики эти прямо выставлены, прямо заметны, но – непонятно, как их толковать (а не как их соотнести с сюжетом); это усиливает гиперреализм.

Кроме того, в повести есть не просто «техническая» сюжетная линия, а прямое предвосхищение киберпанка и подобных условных «содружеств» человеческого организма и техники: завязкой произведения служит хирургическая операция, которая должна разблокировать третий глаз; она-то и вызывает «страшную месть» – не то самого Пана, не то дочери испытуемой; пусть с этим разберется читатель. Наконец, повесть преисполнена отсылок и к произведениям искусства, и к культурным обычаям – например, пляска жизни фавнов изображена так, что вызовет ассоциации и с античным фризом, и со средневековыми изображениями пляски смерти, и со старинными картинами родословной.

При всем своем викториански-усадебном антураже повесть вызывающе современна: например, «вуаль» можно посчитать метафорой воскрешаюшей голограммы из современной фантастики; читая, как «великая истина свалилась» на героя, – представить чип с искусственным интеллектом, безмерно расширяющий возможности мозга; читая о нервных центрах, будто не просто испытывающих укол, а словно колющих мир, вспоминать о нейросети и различных кибернетических вмешательствах в мозг – и весь известный нам киберпанк.

Кроме того, внимательный читатель откроет здесь изумительную игру артефактов: не только мраморная голова Пана, но и чернильный портрет (артефакт дополнительный) объясняет происходящее. Эта повесть при небольшом объеме – настоящее путешествие по культурам. Досье лежит в ящике работы Чиппендейла, этого Страдивари (или Вателя) английской мебели из колониального красного дерева; дальше упоминается японское бюро с его криминальной документацией; используется метафора вложенных друг в друга китайских шкатулок; наконец, расследование заканчивается за бамбуковым столиком. И это не экзотика ради экзотики, не тешащее глаз мелькание стилей, но следование очень строгой концепции: мир заколдован, заворожен преступлением, и нужно испробовать стили всех культур, которые вдруг расколдуют глухой и невосприимчивый к привычной речи мир.

При изображении Лондона используется другой код, не экзотический, а животный. Этот почти бодлеровский город, с нищетой и проституцией, может быть расколдован, хотя бы частично, с помощью животных метафор, вроде «пташка нашла червяка», или «рыбка вынырнула» (про жизнь позорных домов). В этой повести Мейчен утверждает: современный мир пал совсем низко, даже ниже звериного состояния, люди опустились до состояния «тварей», и потому расколдовывать его особенно трудно. Приходится принести в жертву и девушку, чтобы искупить ошибки христиан, и ребенка, чтобы искупить громоздкие суеверия язычества, – но как это делается, призываю читать самостоятельно.

Окрыленный успехом, в 1895 году Мейчен публикует роман в рассказах «Три самозванца», где благодаря нескольким артефактам, важнейший из которых – монета Тиберия, символ римских бесчинств, сплетаются совершенно разные сюжеты, происходящие в разных комнатах жизни; преступника же – ловят на проклятый тиберий. В этом романе упоминается Шерлок Холмс собственной персоной, да и сами основные персонажи имеют в себе что-то «холмсовское». Антураж произведения более чем меланхоличен: «тритон извлекает погребальную музыку из разбитого рожка», сама земля запустела и чуть ли не умерла, как в стихотворении Фета «Никогда», но герои – колоритны и гордятся своими характерами. Это очень «английские» герои. Дайсон, графоман и dilettante, знаток древностей – типично британское реноме, соединяющее любовь к частной собственности и частным коллекциям с имперским сознанием «новых римлян», более удачливых. Грегг, врач и химик – машина развития науки; он пишет ключевой трактат по сравнительной мифологии, как это будут делать реальные Фрэзер и другие кембриджские специалисты по древностям. Мисс Лалли, охотно растворяющаяся душой в парковых и лесных пейзажах – новая Шахерезада новой версии «Тысячи и одной ночи». Бёртон – ориенталист, любитель экзотики, создатель музея пыток и одновременно другого, воображаемого, музея – вероятно, первая, задолго до «Ориентализма» Э.-В. Саида, пародия на знатока Востока. Между этими персонажами и мечется истина – мечется на крыльях домыслов.

Лондон в этом романе иной, он состоит не из бодлеровских ужасов, а из… недостаточно оформленных метафор: это и крепость с валами и рвами, и «мир людей» (по словам Бёртона в одном из эпизодов романа), то есть место «цивилизации»: здесь и монастырь, и университет, и целая вселенная, где есть даже свой «кусочек Франции» – именно там происходит встреча с Уилкинсом, совершенно диккенсовским персонажем, американским авантюристом и одновременно разоблачителем бандитизма. Нужно заметить, что в этом романе имеет место целый ряд стандартных персонажей (например, связно излагающая цепочку событий служанка, идеальный наблюдатель-резонер), но они могут быть упомянуты вскользь, не входя в механику основного сюжета. Главные же герои постоянно переходят дорогу этой механике, наблюдая химию симпатии, взаимного влияния отдельных событий, но до поры – не понимая физики событий, с которыми сталкиваются.

В этом романе обыгрываются и некоторые мифы, например, ситуация исчезновения брата одного из героев и его последующая метаморфоза повторяет миф о близнецах, согласно которому испытания близнецов – единственный путь к обожению рода (а не отдельного человека). Эти мифы часто не видны при первом прочтении, зато обнаруживаются при перечитывании.

В 1899 году Мейчена настигает несчастье, умирает его жена, и он впадает в депрессию, часами бродя по городу и разглядывая витрины. Писателя спасает его друг – Артур Эдвард Уэйт; он приглашает Мейчена в общество «Орден Золотой Зари», где состояли поэт У. Б. Йейтс, писатели Элджернон Блэквуд, Алистер Кроули, Дион Форчун, Эвелин Андерхилл, президент Королевской академии Джеральд Келли, возлюбленная Бернарда Шоу актриса Флоренс Фарр, Констанция Мэри Уайльд, законная жена великого писателя и приятеля Мейчена. После раскола общества в 1903 году вслед за Уэйтом Мейчен переходит из «Храма Исиды-Урании» в «Независимый и Очищенный Орден R. R. et А. С.», члены которого отвернулись от постоянных дрязг и бесплодных идейных споров между Мэтерсом, Кроули и Йейтсом. Литература в ту пору не приносит Мейчену большого дохода, и, работая, как сказано, актером и заведующим литературной частью театра, он знакомится с Дороти Пьюрфой Хэдлстон (1878–1947), которая станет его второй женой.

Повесть «Белые люди» (1904), это небольшое и изящное произведение, стала одним из знаков выхода Мейчена из кризиса. Это повесть о странном (weird); о том, как странен не малый, а великий грех. Ведь великий грех – это не столько разбой или массовое убийство, сколько метафизическая кража, совершая которую преступник крадет у человечества будущее, крадет веру – стебель розы, надежду и любовь – розу расцветшую. Вот как прочитывается метафора «великого греха» как порядка вещей, при котором «розы в саду заводят странную песнь». В русской литературе я знаю только одно произведение, похожее на эту повесть, – «Антихрист» (1907) В. П. Свенцицкого, выстроенный как исповедь великого злодея. Только если для Свенцицкого источником вдохновения послужили «Бесы» Достоевского, то для Мейчена – «Макбет» и другие пьесы Шекспира. Валлийский маг показывает современный мир, в котором святые невыносимы для людей, которые проецируют на них и приписывают им свои недостатки, в силу чего мир погружается в великий антихристов грех.

При всей «фольклорности» эта повесть устроена изощренно: в ней есть и поиск края света с помощью экфрасиса, и оживление няниных сказок в современной жизни, и спектакли любительских театров, выдаваемые за тайные обряды, и магия из детских стишков, в которых все вдруг становится «вверх дном». Но главное, в ней есть сама «Зеленая книжица», как бы малый «Некрономикон», предвосхищение вымысла Лавкрафта. Такая книга как будто содержит в себе все ключи, все определения и стратегии объяснения, но на деле она оказывается системой саморазвивающихся ускользающих символов – тогда как в реальность мы должны вступить самостоятельно. «Белые люди» отчасти вдохновили Гильермо дель Торо на «Лабиринт Фавна», но если у мексиканского кинорежиссера сатирически изображается диктатура Франко, то у Мейчена, который в поздние годы как раз симпатизировал Франко как борцу против социалистов (которых считал пошляками), показана тень другого насилия. Заколдованная кукла – символ скрытого изнасилования, как она выступает у романтиков; она мстит насильнику-соблазнителю, воспользовавшемуся невинностью, – и любой внимательный читатель поймет, когда именно произошел этот великий грех. «Но горе тому, через кого соблазн приходит».