Артур Гедеон – Царь ледяной пустоши (страница 18)

– То-то же.

– Лев Львович – специалист высокого класса, другого такого нет, – переводя разговор в деловое русло, заверил врачей-психиатров подполковник полиции Жесткий. – Мы товарища Умнова вызываем только в экстренных случаях.

Профессор отпихнул доктора Петрова и подошел к изголовью койки. Чувствуя недоброе, Коломойкин смотрел на него затравленно и зло.

– Ну что, бедняга, как дела?

– Рррр. – Коломойкин зарычал, но тихонько, затравленно – старик явно внушал ему опасение, как сильный зверь – более слабому.

– И все-таки, наложением рук – как это? – спросил Старостин, которого не учили подобным методам в медицинском институте, да и в Тибете, по всей видимости, тоже.

– Руку протяните, – сказал профессор.

– Вам?

– А кому же еще? Впрочем, можете протянуть руку подполковнику полиции Жесткому. У него такое рукопожатие – пальцев недосчитаетесь. Каменная десница!

– Я понял, – кивнул Старостин и осторожно протянул профессору правую руку с обручальным кольцом. – Вот моя рука.

Увидев, как задорно и притягательно сверкнуло золото в солнечном луче, падавшем в окно, Коломойкин жалобно взвыл.

– Золотко, – не совсем членораздельно промычал он. – Золотулечко…

– Реагирует, – заметил подполковник Жесткий. – Выходит, кое-что помнит. Зря вы на него наговариваете, доктор. Не совсем дебил.

Профессор Умнов перехватил руку Старостина и сжал его пальцы.

– Чувствуете?

– А что я должен чувствовать? – спросил заведующий отделением и с деланой улыбкой перехватил взгляд доктора Петрова.

Профессор сжал его руку покрепче.

– А так? Что чувствуете?

Старостин все еще кисло улыбался, но потом глаза его стали открываться все шире и шире.

– Ого, ого! – стал повторять он. – О-го-го! Вот это да!

– Горячо?

– Очень горячо!

– Обжигает?

– Да! Мамочки, вот это сила у вас! Жар по всему телу!

– А теперь вы с доктором Петровым выйдете из палаты, – жаля взглядом начальника отделения, медленно проговорил профессор, – направитесь к себе в кабинет, сделаете нам чаю и будете ждать, а мы подойдем чуть позже.

– Руку отдайте, будьте так любезны.

– Рано. Вы все поняли? Делаете чай и ждете.

– Хорошо, все так и сделаем, – глядя в глаза бодрого старика, зачарованно ответил заведующий отделением. Прекратив вырываться, он рассеянно заморгал: – Кажется, я вижу фрагменты своего детства. Вижу маму и дядю Федю… А какой чай предпочитаете?

– Зеленый, – ответил профессор Умнов и отпустил руку.

– Боже, – пробормотал Старостин, растирая свободной рукой недавно плененную руку, – как будто кипяток…

– И что дядя Федя делал с вашей мамой? – спросил профессор Умнов.

– Кажется, они целовались. Украдкой. На кухне.

– Как романтично. А где был папа, если не секрет?

– У них к тому времени разладилось, – печально вздохнул Старостин. – Временно.

– Ясно. Мама ваша не промах. Времени не теряла. А теперь ступайте и дайте нам поработать, – приказал профессор.

– Да, конечно, – все еще будто бы находясь в полусне, ответил заведующий. – Алексей, уходим. Пусть коллега займется своим делом.

– Что это было? – уже в дверях обернулся на странных посетителей молодой доктор Петров. – Что за аттракцион?

– Боже, боже, я как будто помолодел лет на десять, честное слово, – уводя его, бормотал Старостин. – Вот это энергия, вот это дар… Мне за шоколадом послать? – обернулся он к профессору. – К чаю?

– Я люблю черный, – не оборачиваясь, ответил профессор Умнов.

– Все будет! Все!

– И дверь закройте с той стороны.

– Разумеется!

Два доктора закрыли дверь с той стороны. Последнее, что услышали целители, были слова, брошенные Старостиным Петрову: «И не вздумайте им мешать! Ни в коем случае!»

– Так вы и так можете? – ошеломленно спросила Кассандра у Долгополова. – Я про ваши руки. Вы же ему что-то внушили? Правда? – Она взглянула на сыщика. – Вошли в контакт, обожгли, а потом внушили, да? Андрей? Это же гипноз?! Лев Львович… тьфу!.. Антон Антонович ведь его загипнотизировал, да?

Крымов пожал плечами: мол, все возможно.

– А что вам не нравится, деточка? – спросил бодрый старик у девушки.

Она отчасти возмущенно заморгала:

– Вы можете человека вот так?!

– У нас нет времени рассусоливать, – объяснил ситуацию Антон Антонович. – Сомнительное для спокойной работы заведение, нестабильный пациент, общая нервная ситуация. И еще вы с дурацкими расспросами. К делу! Вы, Крымов, следите за тем, чтобы он не вырвался. Возможен прилив сил. Сейчас я буду превращать его в человека. Попытаюсь по крайней мере. Вопреки теории Дарвина ускорю эволюцию превращения обезьяны в человека.

– Я прослежу. Но с той девочкой получилось, – заметил Крымов. – Когда мы за доктором Фаустом гонялись.

– Та девочка свихнулась накануне, а этот кадр уже пять лет балдеет в таком вот обезьяньем состоянии. Если его мозги спеклись окончательно, то хрен что выйдет. – Низкорослый Долгополов встал на носочки и плюхнулся на кровать больного, глаза Коломойкина раскрылись в ужасе, словно старичок с пушистыми седыми волосами, расходившимися, как у клоуна, в стороны, и пенными бакенбардами собирался его придушить. – Но я постараюсь.

– Мне уже страшно, – тихонько сказала Кассандра.

– А вы отойдите, милая, на пять шагов. Я не шучу.

Кассандра послушно отступила.

– И не забудьте все заснять, – напомнил ей Антон Антонович. – Начинайте прямо сейчас.

– Точно! – вспомнила журналистка и вооружилась телефоном.

Долгополов тем временем потянулся к стянутому ремнями пациенту, тот взвизгнул и забился, звериным чутьем понимая, что ему конец, но тут старичок прихватил его виски цепкими лапками и сжал черепушку, в которой последние пять лет творилась всякая чертовщина. И тут что-то случилось – больной, выпучив на истязателя глаза, затих. Он еще несколько раз слабо дернулся, потом его глаза как будто остекленели и закатились.

– Он так у вас не помрет? – тихонько спросил Крымов.

– Тсс! – шикнул на него Антон Антонович.

– Понял.

– Коломойкин, Коломойкин, – грозно воззвал к больному Долгополов. – Ты слышишь меня? Где ты прячешься? Выходи ко мне! Откликнись! Подай знак, что слышишь меня! Коломойкин, подай знак!

На губах больного образовалась пена. Пузыри набухали и лопались.

– Подай знак, Коломойкин! Костя, сволочь, выходи на свет божий!

И вдруг больной хриплым низким голосом медиума сказал:

– Слышу тебя! Слышу!