Артур Дойль – Знак четырех (страница 52)

Примерно через десять минут в дверь постучали, и тут мы совершили серьезную ошибку, в которой я виню себя. Вместо того чтобы открыть самим, мы позволили девушке сделать это. Мы услышали, как она сказала: «Мама, тебя ждут двое мужчин», а в следующий момент раздался топот ног по коридору. Форбс распахнул дверь, и мы бросились за женщиной в заднюю комнату или на кухню, но она успела туда раньше. Она вызывающе посмотрела на нас, но потом вдруг узнала меня, и на ее лице отразилось полное изумление.

«Это же мистер Фелпс из министерства!» – воскликнула она.

«Полно, за кого вы нас приняли, когда убежали от нас?» – спросил мой спутник.

«Я приняла вас за оценщиков имущества, – сказала она. – Мы задолжали лавочнику».

«Звучит неубедительно, – ответил Форбс. – У нас есть основания полагать, что вы похитили важный документ из министерства иностранных дел и побежали сюда, чтобы избавиться от него. Мы должны отвезти вас в Скотленд-Ярд для обыска».

Ее протесты и попытки сопротивления были тщетными. Мы остановили ее и уехали втроем. Но сначала мы все-таки осмотрели кухню, особенно печь, опасаясь, что она могла сжечь документ за несколько мгновений, пока была одна на кухне. Нам не удалось найти пепел от жженой бумаги или обгоревшие обрывки. По прибытии в Скотленд-Ярд женщину сразу же передали одной из сотрудниц для обыска. Я провел несколько мучительных минут в ожидании, пока она не вернулась с докладом. Документа так и не нашли.

Тогда я впервые ощутил весь ужас случившегося. До сих пор я действовал, и мои действия притупляли мысль. Я был так уверен в скором возвращении договора, что не смел даже думать о последствиях неудачи. Но теперь ничего иного не оставалось, и мне пришлось осознать свое положение. Оно было кошмарным. Ватсон может подтвердить, что в школе я был нервным и впечатлительным мальчиком. Такой уж у меня характер. Теперь я подумал о своем дяде и его коллегах по кабинету министров, о позоре, который я навлек на него, на себя и на всех, кто связан со мной. Ну и что, если я пал жертвой чрезвычайных обстоятельств? Там, где на кону стоят дипломатические интересы, нет места ссылкам на несчастные случайности. Я потерпел крах, постыдный и безнадежный крах. Не помню, что я сделал дальше. Наверно, со мной случился истерический припадок. Смутно припоминаю полицейских, столпившихся вокруг и пытавшихся утешить меня. Один из них отвез меня на вокзал Ватерлоо и посадил в поезд до Уокинга. Думаю, он поехал бы со мной и дальше, если бы доктор Ферьер, живущий по соседству со мной, не ехал тем же поездом. Доктор любезно позаботился обо мне, и не зря, потому что на станции со мной случился второй припадок, и, прежде чем мы добрались до дому, я практически превратился в буйнопомешанного.

Можете представить чувства моих близких, когда звонок доктора поднял их с постели и они увидели меня в таком состоянии. Бедняжка Энни и моя мать были безутешны. Доктор Ферьер узнал от детектива на вокзале достаточно, чтобы составить представление о случившемся, и его рассказ не внушал надежд на лучшее. Всем было ясно, что я надолго заболел, поэтому Джозеф покинул эту веселую спальню, превращенную в больничную палату. Более девяти недель, мистер Холмс, я пролежал здесь в беспамятстве с воспалением мозга. Если бы не мисс Гаррисон и не хлопоты доктора, я бы не разговаривал с вами сегодня. Энни выхаживала меня днем, а ночью за мной смотрела наемная сиделка, поскольку во время своих жутких припадков я мог сделать что угодно. Постепенно мой разум прояснился, лишь в последние три дня память вполне вернулась ко мне. Порой мне хочется, чтобы этого так и не случилось. Первым делом я телеграфировал мистеру Форбсу, который занимался расследованием. Он заверил меня, что делает все возможное, но у следствия пока нет никаких зацепок. Швейцара и его жену проверили со всех сторон и не нашли ничего подозрительного. Тогда подозрение пало на молодого Горо, который, как вы помните, в тот вечер работал сверхурочно. Это обстоятельство и его французская фамилия были единственными причинами для подозрения, но по сути дела я приступил к работе лишь после его ухода. Сам он выходец из гугеннотской семьи, но такой же англичанин по своим симпатиям и образу жизни, как мы с вами. Против него не было совершенно никаких улик, и дело зашло в тупик. Мистер Холмс, вы моя последняя надежда. Если вы не поможете мне, моя честь и мое положение будут навеки погублены.

Утомленный долгим рассказом, больной откинулся на подушки, а его сиделка налила ему в стакан какую-то стимулирующую микстуру. Холмс сидел молча, запрокинув голову и закрыв глаза; постороннему могло бы показаться, что эта поза выражает безразличие, но я знал, что он напряженно размышляет.

– Ваш рассказ был настолько подробным, что у меня почти не осталось вопросов, – наконец сказал он, – но есть одно чрезвычайно важное обстоятельство. Вы кому-нибудь рассказывали, что получили особое задание?

– Никому.

– К примеру, даже мисс Гаррисон?

– Нет. Я не возвращался в Уокинг между тем, как получил задание и приступил к его выполнению.

– Никто из ваших близких не мог случайно увидеть вас?

– Нет.

– Кто-нибудь из них знает, где находится ваша комната в министерстве?

– Да, им всем показывали ее.

– Разумеется, вы никому не говорили о договоре, эти вопросы не имеют значения.

– Я ничего не говорил.

– Вы что-нибудь знаете о швейцаре?

– Ничего, кроме того, что он отставной солдат.

– Какого полка?

– Кажется, я слышал… ах да, Колдстрим-Гардз.

– Спасибо. Я не сомневаюсь, что узнаю подробности от Форбса. Полицейские сыщики превосходно умеют собирать факты, хотя не всегда с пользой могут применить их. Ах, какая дивная роза!

Холмс прошел мимо кушетки к открытому окну и приподнял опустившийся стебель мускусной розы, любуясь нежными оттенками алого и зеленого. Эта сторона его характера была мне в новинку – раньше я не замечал, чтобы он проявлял живой интерес к творениям дикой природы.

– Дедукция нигде так не нужна, как в религии, – сказал он, прислонившись к ставням. – Логик может довести ее до уровня точной науки. Мне кажется, что цветы служат залогом нашей веры в высшую доброту Провидения. Все остальное – наша пища, наши силы и желания – необходимо нам в первую очередь для поддержания жизни. Но роза – это нечто иное и особенное. Ее цвет и аромат являются украшением жизни, а не ее обязательным условием. Только доброта создает необязательные вещи, поэтому я не устану повторять, что цветы дают нам надежду[59].

На лицах Перси Фелпса и его сиделки, смотревших на Холмса во время его короткой речи, отразилось удивление, к которому примешивалась изрядная доля разочарования. Он впал в задумчивость, держа в пальцах мускусную розу. Это продолжалось несколько минут, пока девушка не решила вмешаться.

– Вы видите возможность решить эту загадку? – резковато сказала она.

– О, загадку! – отозвался он, словно очнувшись от забытья и вернувшись к жизни. – Было бы нелепо отрицать, что дело весьма сложное и запутанное, но обещаю, что постараюсь разобраться в нем и буду держать вас в курсе дела.

– У вас есть какие-то догадки?

– Целых семь, но, разумеется, я должен проверить их, прежде чем высказывать определенное мнение.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Я подозреваю себя.

– Что?

– Я подозреваю себя в том, что делаю поспешные выводы.

– Тогда поезжайте в Лондон и проверьте их.

– Это превосходный совет, мисс Гаррисон, – сказал Холмс и встал. – Думаю, Ватсон, это лучшее, что мы можем предпринять. Не позволяйте себе обольщаться ложными надеждами, мистер Фелпс. Дело очень запутанное.

– Мне не будет покоя, пока мы снова не увидимся, – сказал дипломат.

– Хорошо, я приеду завтра тем же поездом, хотя, скорее всего, не смогу вам сообщить ничего обнадеживающего.

– Благослови вас бог за обещание приехать! – воскликнул наш клиент. – Теперь я знаю, что дело пойдет на лад, и это придает мне силы. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– Ага! Что он пишет?

– Он был холоден, но не резок; полагаю, он решил пощадить мои чувства из-за болезни. Он повторил, что положение чрезвычайно серьезное, но добавил, что в отношении моего будущего не будет предприниматься никаких шагов – разумеется, он имеет в виду увольнение, – пока я не встану на ноги и не получу возможность исправить свою неудачу.

– Разумное и тактичное решение, – сказал Холмс. – Пойдемте, Ватсон, нам предстоит еще много работы в городе.

Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и вскоре мы уже ехали в портсмутском поезде. Холмс погрузился в раздумье и почти не раскрывал рта, пока мы не проехали узловую станцию Клэпем.

– Очень приятно подъезжать к Лондону по высокому месту, откуда можно смотреть на дома сверху, – вдруг произнес он.

Я подумал, что Холмс шутит, потому что вид был малопривлекательный, но вскоре он пояснил, что имеет в виду:

– Посмотрите на те группы больших домов, поднимающихся над шиферными крышами, как кирпичные острова в свинцово-сером море.

– Это государственные школы.

– Это маяки, дружище! Бакены будущего! Коробочки с сотнями светлых маленьких семян, из которых вырастет лучшая, более просвещенная Англия будущего. Полагаю, этот Фелпс не пьет?

– Не думаю.

– И я тоже, но мы обязаны учитывать любую возможность. Бедняга действительно увяз очень глубоко, и еще вопрос, сможем ли мы вытащить его на берег. Что вы думаете о мисс Гаррисон?