Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 40)

Это лучшее, что ноябрь может дать нам на промокшем маленьком острове. Ты, полагаю, сидишь посреди умирающего пира американской осени и думаешь, что описанный мною пейзаж вызывает тоску. Но не делай ошибки, дорогой мой. Можешь взять все штаты от Детройта до Мексиканского залива и не найдешь человека счастливее меня. Как ты думаешь, что у меня нового в кабинете? Новый стол? Книжный шкаф? Нет, я думаю, что ты уже разгадал мой секрет. В большом кресле сидит она – самая лучшая, добрейшая и очаровательнейшая женщина в Англии.

Да, я женат уже шесть месяцев – календарь говорит месяцев, хотя мне они кажутся неделями. Я, конечно же, должен был выслать тебе торт и поздравительные открытки, но считал, что ты еще не вернулся с островов. Прошло больше года с моего последнего к тебе письма, но, когда ты указываешь такой непонятный адрес, что же еще ожидать? Я довольно часто думал и говорил о тебе.

Ну, позволю себе заметить, что ты с проницательностью давно женатого человека догадался, кто эта дама. Мы, конечно, каким-то необъяснимым чутьем догадываемся о своем будущем куда точнее, чем нам кажется. Например, я помню, что несколько лет назад название Брэдфилд вызывало у меня лишь восприятие сочетания звуков и букв, а с тех пор, как ты знаешь, с этим городом в моей жизни связалось очень многое. Так что, когда я впервые увидел Винни Лафорс в купе, прежде чем заговорил с ней или узнал ее имя, я ощутил к ней необъяснимую тягу и интерес. Вот у тебя был подобный опыт? Или же просто она была очень нежной и застенчивой и безмолвно потребовала от меня быть заботливым и мужественным? В любом разе, я это осознавал вновь и вновь, когда встречал ее. Как же хорошо сказал какой-то русский писатель: любящий одну женщину знает о женщинах больше, чем имевший мимолетные отношения с тысячей женщин! Мне казалось, что я знаю кое-что о женщинах, полагаю, любой медик это знает. Но теперь мне понятно, что я не знал ровным счетом ничего. Мои знания были поверхностными. Я не знал о женской душе, о верховном даре Провидения мужчине, который, если мы сами его не принизим, высветит все, что в нас есть хорошего. Я не знал, как любовь женщины может преисполнить всю жизнь мужчины и все его действия бескорыстием. Не знал, как легко быть благородным, когда кто-то воспринимает благородство как должное, и ты им обладаешь. Или как расширяются горизонты, и жизнь становится интересной, когда смотришь на нее не двумя глазами, а четырьмя. Понимаешь, мне предстояло многому научиться, но думаю, что я всему научился.

Было вполне естественно, что смерть бедного Фреда сблизит меня с этой семьей. И его холодная рука, которую я сжимал тем утром, повела меня к счастью. Я часто у них бывал, и мы совершали недолгие прогулки. Потом ко мне приехала погостить мама и заставила мисс Уильямс посереть, найдя пыль в самых потаенных уголках дома. Она в жутком молчании передвигалась с метлой в одной руке и совком в другой, чтобы напасть на паутину, обнаруженную в пивном погребе. Ее присутствие позволило мне ответить на гостеприимство, которое я получал у Лафорсов, и это еще больше нас сблизило.

Но я никогда не напоминал им о нашей первой встрече. Однако как-то вечером разговор перешел на тему ясновидения, и миссис Лафорс решительно заявила, что не верит в него. Я взял у нее кольцо, прижал его ко лбу и сделал вид, что вглядываюсь в ее прошлое.

– Я вижу вас в купе поезда, – говорил я. – На вас шляпка с красным пером. Мисс Лафорс одета во что-то темное. Там еще молодой человек. Он довольно груб и обращается к вашей дочери «Винни», даже не будучи…

– Ой, мама, – воскликнула девушка, – конечно же, это он! Это лицо не отпускало меня, и я не могла вспомнить, где мы его видели.

Есть вещи, о которых мы не говорим с другими, даже если знаем друг друга так же, как мы с тобой. Зачем нам это, когда то, что больше всего нас занимает, состоит из плавных переходов от дружбы к близости, а от близости – к чему-то более священному, о чем едва ли можно писать, а еще меньше – вызывать интерес у других? Наконец, настало время, когда им надо было уехать из Берчспула, и мы с мамой зашли к ним попрощаться.

– Вы скоро вернетесь в Берчспул? – спросил я.

– Мама пока не знает.

– Возвращайтесь скорей и станьте моей женой.

Весь вечер я обдумывал и прикидывал, как бы поизящнее к этому подойти и как поучтивее выразиться – и вот жалкий результат! Возможно, мои сердечные чувства смогли проявиться даже в этих убогих словах. Судить предстояло только ей, и она была того же мнения.

Я был так погружен в свои мысли, что мы с мамой успели дойти до Оукли-Виллы, прежде чем я открыл рот.

– Мама, – сказал я, – я сделал предложение Винни Лафорс, и она его приняла.

– Мой мальчик, – ответила она, – ты настоящий Пакенгем.

Вот так я узнал, что одобрение мамы достигло стадии восторженности. Понадобилось несколько дней, пока я не заявил, что не возражаю против пыли под книжным шкафом, прежде чем моя старушка нашла во мне черты Монро.

Изначально свадьба была назначена на полгода спустя, но мы постепенно сократили время ожидания до пяти, а потом до четырех месяцев. Мой доход в то время вырос до двухсот семидесяти фунтов, и Винни с некоей загадочной улыбкой согласилась, что мы прекрасно сможем прожить на эти деньги, тем более что женатый врач зарабатывает больше. Загадочность ее улыбки прояснилась, когда за несколько недель до свадьбы я получил чрезвычайно напыщенный документ на синей бумаге, в котором «Мы, Браун и Вудхаус, поверенные в делах далее упоминаемой Виннифред Лафорс, настоящим заявляем…» поведали мне удивительные вещи на исключительно скверном английском. Смысл текста после удаления «ввиду того» и «вышеозначено» состоял в том, что у Винни был свой доход примерно сто фунтов в год. Это не заставило меня любить ее крепче, но в то же время было бы глупо сказать, что я не обрадовался, или отрицать, что в противном случае наша жизнь сложилась бы хуже.

Бедняга Уайтхолл зашел ко мне утром в день свадьбы. Он пошатывался под тяжестью изящного японского шкафчика, который тащил из меблированных комнат. Я пригласил его с собой в церковь, и старик был просто великолепен в своем белом жилете и шелковом галстуке. Между нами говоря, я немного нервничал, как бы возбуждение не сбило его с ног, как тогда перед званым ужином, но его внешний вид и поведение были исключительно примерными. За несколько дней до церемонии я познакомил его с Винни.

– Вы меня простите, доктор Монро, сэр, что я скажу, что вы, ей…, счастливый человек, – проговорил он. – Сунули руку в ящик и в первый раз вытащили угря, это и одноглазый увидит. А я вот за три попытки каждый раз вытаскивал змею. Будь рядом со мной достойная женщина, доктор Монро, сэр, я не превратился бы в никуда не годного капитана военно-транспортного судна на половинной пенсии.

– Мне казалось, что вы были женаты два раза.

– Три раза, сэр. Двух похоронил. Третья живет в Брюсселе. Ну, я буду в церкви, доктор Монро, сэр, можете быть уверены, что никто не желает вам счастья больше, чем я.

Однако желавших мне счастья было много. О свадьбе прослышали все мои пациенты, рассевшиеся на скамьях и выглядевшие удручающе здоровыми. Мой сосед доктор Портер тоже пришел, а старый генерал Уэйнрайт провел Винни к алтарю. Моя мама, миссис Лафорс и мисс Уильямс сидели в первом ряду, а сзади я приметил раздвоенную бороду и морщинистое лицо Уайтхолла. Рядом с ним стоял раненый лейтенант, сбежавший с кухаркой, и целая вереница последовавших за своим собутыльником кутил. Когда были сказаны полагавшиеся слова, и формальный обряд попытался освятить то, что уже было священным, мы под звуки свадебного марша прошли в ризницу, где моя милая мама разрядила напряженность и расписалась не там, где нужно, так что по всему выходило, что она только что вышла замуж за священника. Среди поздравлений и доброжелательных лиц мы стояли вместе на ступенях церкви, жена держала меня под руку, и мы смотрели на открывшуюся нам знакомую дорогу. Но это была не видимая глазами дорога, а скорее жизненный путь, куда шире, чем место, где мы стояли, по которому было приятно идти, но который все же был окутан туманом. Будет он длинным или коротким? Поведет ли он вверх или вниз? По крайней мере, для Винни он должен быть гладок, если таковым его сможет сделать любовь мужа.

Мы на несколько недель уехали на остров Мэн и вернулись на Оукли-Виллу, где мисс Уильямс ждала нас в доме, в котором даже моя мама не нашла бы ни пылинки и который оброс серией забавных легенд о толпах пациентов, в мое отсутствие перекрывавших улицу. Моя практика и вправду очень выросла, и в последние шесть месяцев я, не загружаясь работой по горло, всегда был занят. Мои пациенты люди бедные, и мне приходится работать за скромную плату, но я по-прежнему учусь и посещаю местную больницу, чтобы не отставать от прогресса и быть готовым к новым делам. Бывает время, когда я раздражаюсь, что не могу играть большую роль, нежели моя теперешняя, но я полностью счастлив, и, если судьба не применит меня на что-то еще, я доволен жизнью, хочу прожить ее именно так и умереть там, где сейчас нахожусь.

Возможно, ты задашься вопросом, как мы с женой ладим в религиозных вопросах. Что ж, у нас у каждого свои взгляды. Зачем мне кого-то обращать в свою веру? Ради какой-то абстрактной истины я не стану лишать ее детской веры, от которой ее жизнь становится легче и ярче. В своих сумбурных письмах я дал тебе превратное представление о себе, если ты вычитал в них какую-то озлобленность против традиционных верований. Будучи далеким от утверждения, что все они ложны, я бы лучше выразил свою позицию, сказав, что все они истинны. Провидение не использовало бы их, не будь они лучшими имеющимися в наличии инструментами и в этом смысле божественными. Я не согласен, что они истина в последней инстанции. Их место займет более простая и более универсальная вера, когда к ней будет готов человеческий разум. Я верю, что вера эта будет основываться на критериях абсолютной и доказательной истины, которые я излагал. Но для некоторых умов и возрастов по-прежнему наиболее удобны старые верования. Если они достаточно хороши для использования их Провидением, они достаточно хороши, чтобы мы их выносили. Нам нужно лишь дождаться выживания самого истинного верования. Если я высказал в их адрес хоть что-то агрессивное, оно было направлено против тех, кто желает ограничить милости Господни в угоду своей обособленной группе, или желающим воздвигнуть вокруг религии Великую китайскую стену без приспособления к новейшим истинам и без надежды на расширение в будущем. Вот с ними у первопроходцев прогресса никогда не будет мира. Что же до моей жены, я столь же скоро вторгнусь в ее невинные молитвы, как она уберет с моего стола книги по философии. В ее взглядах нет узости, но, если человек смог бы встать на самую вершину умственной открытости и широты, он бы, несомненно, увидел, что даже узость кругозора имеет свое предназначение.