Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 41)

Примерно год назад я узнал новости о Каллингворте от Смитона, игравшего с ним в одной футбольной команде в колледже и навестившего его, будучи проездом в Брэдфилде. Рассказ его был не очень-то оптимистичен. Практика значительно сократилась. Люди, несомненно, привыкли к его эксцентричности, и она больше их не впечатляла. Опять же было два судебно-медицинских расследования, от которых создавалось впечатление, что он злоупотреблял сильнодействующими препаратами. Если бы следователь увидел сотни случаев излечения, которых Каллингворт добился при помощи тех же лекарств, он бы не был столь уверен в своих критических оценках. Но, сам понимаешь, врачи-конкуренты Каллингворта не были расположены к тому, чтобы хоть как-то встать на его сторону. Он никогда особо не обращал на них внимания и не считался с ними.

Помимо сокращения практики я с сожалением узнал, что у Каллингворта вновь проявились признаки странной подозрительности, которая всегда казалась мне наиболее безумной среди его странностей. Все его отношение ко мне служило тому примером, но, насколько я помню, это было его характерной чертой. Даже в те далекие времена, когда они жили в четырех комнатенках над бакалейной лавкой, помню, он настоял на том, чтобы замазать в одной из спален все до единой щели из страха перед воображаемой инфекцией. Его также постоянно преследовала боязнь подслушивания, отчего он посреди разговора вскакивал и бросался к двери, распахивая ее с мыслью поймать кого-то за подслушиванием. Помню, как однажды он задел служанку с чайным подносом, которая с пораженным лицом застыла среди летящих во все стороны чашек и кусочков сахара.

Смитон рассказал, что эта боязнь приняла форму уверенности, что кто-то замышляет отравить его медью, против чего он предпринимает самые изощренные меры предосторожности. Чрезвычайно странно, говорил Смитон, наблюдать за Каллингвортом за столом, поскольку он сидит в окружении замысловатого химического прибора, ретортов и бутылочек, с помощью которых проверяет каждое блюдо. Я не мог не рассмеяться от рассказа Смитона, но все же это был смех сквозь слезы. Из всех горестей угасание достойного человека – самая печальная.

Я не думал, что мне снова придется встретиться с Каллингвортом, однако судьба вновь свела нас вместе. Я всегда хорошо к нему относился, хотя и понимал, что он бессовестно этим пользовался. Я частенько гадал: окажись я с ним лицом к лицу, схватил бы я его за горло или нет. Тебе будет интересно узнать, что же произошло на самом деле.

Однажды примерно неделю назад я собрался идти на обход больных, как мальчишка принес мне записку. У меня перехватило дыхание, когда я увидел знакомый почерк и понял, что Каллингворт в Берчспуле. Я позвал Винни, и мы вместе прочли послание.

«Дорогой Монро, – говорилось в нем, – Джеймс остановился здесь на несколько дней. Мы собираемся уехать из Англии. Он был бы рад во имя старой дружбы поболтать с вами перед отъездом.

С совершенным почтением,

Почерк был его и манера письма тоже, так что он явно пошел на свойственную ему неуклюжую хитрость, написав от имени жены, чтобы не нарваться на прямой отказ. Любопытно, что обратный адрес был указан как Кадоган-Террас, что в двух шагах от меня.

Мне не хотелось идти, но Винни выступила за мир и прощение. Женщины, ни на что не претендующие, неизменно получают все, так что моя очаровательная женушка всегда добивается своего. Через полчаса я явился в Кадоган-Террас со смешанными чувствами, но добрые все-таки преобладали. Я пытался верить, что отношение ко мне Каллингворта – результат патологии пораженного болезнью мозга. Если бы меня ударил бредящий человек, я бы не обиделся. Вот так я, наверное, смотрю на мир.

Если Каллингворт по-прежнему сохранял ко мне неприязнь, то он искусно это скрывал. Но я по опыту знал, что его веселая и громогласная манера Джона Булля способна скрыть очень многое. Его жена была более открытой, и по ее сжатым губам и холодным серым глазам я смог заключить, что она, по крайней мере, помнит прежнюю ссору. Каллингворт изменился мало и казался таким же оптимистичным и оживленным, как и прежде.

– Я в отличной форме, дружище! – воскликнул он, колотя себя кулаками в грудь. – Играл на прошлой неделе в Лондоне за шотландцев на открытии сезона и пробыл на поле от свистка до свистка. На короткие дистанции бегаю не очень хорошо, ты, наверное, тоже, Монро, а? Но бегаю исправно. Последний матч я запомню надолго, потому что на следующей неделе уезжаю в Южную Америку.

– Значит, в Брэдфилд ты больше не вернешься?

– Слишком уж он провинциален, дружище! Что толку в деревенской практике с какими-то жалкими тремя тысячами в год или вроде того для человека, которому нужен размах? Моя голова высовывалась на одном краю Брэдфилда, а ноги на другом. Там места даже для Гетти не хватало, не говоря уж обо мне! Я теперь занимаюсь глазами, дружище. Глаза – это целое состояние. Человек трясется ради полкроны за лечение груди или горла, но отдаст последний фунт за глаза. В ушах хорошие деньги, но глаза – это золотое дно.

– Как? – вскричал я. – В Южной Америке?

– Именно в Южной Америке! – воскликнул он, меряя шагами убогую комнатку. – Вот послушай, старина! Это огромный континент от экватора до айсбергов, и там нет никого, кто мог бы скорректировать астигматизм. Что они знают о современной глазной хирургии и рефракции глаза? Да и в английской глубинке о них знают немного, не говоря уж о Бразилии. Старина, если бы ты только знал, сколько там по всему континенту косоглазых миллионеров, сидящих на деньгах и ждущих окулиста. А, Монро? Черт подери, я вернусь и скуплю весь Брэдфилд, а потом отдам его официанту как чаевые.

– Значит, ты думаешь обосноваться в большом городе?

– В городе! Да что мне толку от города? Я там весь континент выжму. Буду работать город за городом. Посылаю агента в очередной город сказать, что я приезжаю. «Такое бывает раз в жизни, – говорит он. – Не надо ехать в Европу, она сама к вам приедет. Косоглазие, катаракта, воспаление радужной оболочки, рефракционные нарушения – все, что угодно. Сеньор Каллингворт вылечит все и вся!» Разумеется, они пачками сбегаются ко мне, потом я приезжаю и собираю деньги. Вот мой багаж! – показал он на два огромных баула в углу комнаты. – Это линзы, дружище, вогнутые и выпуклые, там их сотни. Я проверяю зрение, там же выписываю очки и отсылаю пациента восторженно кричать. Затем я нагружаю корабль и возвращаюсь домой, если только не куплю какое-нибудь небольшое государство и не стану им управлять.

Конечно, его слова звучали совершенно абсурдно, но вскоре я увидел, что он проработал детали и у его проектов имелась практическая сторона.

– Я работаю в Баие, – сказал он. – Мой агент обрабатывает Пернамбуку. Когда Баия выжата досуха, я переезжаю в Пернамбуку, а агент плывет в Монтевидео. Так что мы работаем плотно, оставляя за собой шлейф из очков. Все будет работать, как часы.

– Тебе надо будет говорить по-испански, – заметил я.

– Да нет, не нужен никакой испанский, чтобы вонзить человеку в глаз скальпель. Все, что надо выучить по-испански – это «Деньги на бочку, в кредит не лечу». Вот и все.

Мы долго и интересно поговорили обо всем случившемся с нами, но без отсылки к прежней ссоре. Каллингворт не признавал, что уехал из Брэдфилда по причине сокращения практики или из-за чего-то еще, кроме как того, что город был слишком мал для него. Его изобретение пружинно-затворного экрана, по его словам, получило благоприятный отзыв со стороны одной из ведущих частных судостроительных компаний в Клайде, и существовала большая вероятность, что его примут к разработке.

– Что же до магнита, – говорил он, – то мне очень жаль свою страну, но она больше не владычица морей. Придется отдать изобретение немцам. Тут моей вины нет, и не надо меня обвинять, когда разразится катастрофа. Я подал заявку в Адмиралтейство и мог бы быстро заставить понять ее суть учеников школы-интерната. Какие письма я получал, Монро! Прочувствованные и на синей бумаге. Когда начнется война, я покажу эти письма, и кого-то повесят. Там вопросы о том и о сем. Наконец, меня спросили, к чему я предполагаю крепить магнит. Я ответил, что на любой твердый непробиваемый объект вроде лба чиновника из Адмиралтейства. Ну, на этом все и кончилось. Мне написали учтивое письмо и вернули аппарат. Я учтиво ответил, чтобы они пошли к дьяволу. Вот финал великого исторического события. Как тебе, Монро, а?

Мы расстались добрыми друзьями, но, полагаю, с оговорками с обеих сторон. Напоследок он посоветовал мне убраться из Берчспула.

– Ты можешь достичь большего, гораздо большего, дружище, – сказал он. – Посмотри мир, а когда увидишь уютную норку, цепляйся за нее обеими руками. Их вокруг масса, если кто-то готов их осваивать.

Это были последние слова Каллингворта, и видел я его в последний раз, поскольку он почти сразу же уехал в поисках своего странного предприятия. У него должно все получиться. Он человек, которого ничто не остановит. Я желаю ему удачи и всяческого добра, но в глубине души все-таки не доверяю ему и буду рад узнать, что нас разделяет Атлантический океан.

Что ж, Берти, перед нами открывается счастливая и спокойная, пусть и не очень активная жизнь. Нам обоим идет двадцать пятый год, и не будет самонадеянным рассчитывать еще на тридцать пять лет. Предвижу постепенное расширение практики, разрастающийся круг друзей, присоединения к тому или иному местному движению с последующим депутатством или, по крайней мере, членством в муниципальном совете. Не очень амбициозная программа, верно? Но она мне по плечу, а другой я не вижу. Нужно с благодарностью принимать то, что мир станет для меня чуточку лучше. Даже на этой маленькой сцене у нас две стороны, и можно что-то сделать, встав на сторону широты взглядов, терпимости, благотворительности, умеренности, мира и добра к людям и животным. Больших вершин мы достичь не сможем, но даже малые что-нибудь да значат.