Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 39)

Однако надо было сделать все, что в наших силах. Я раздел его и уложил в постель, пока мисс Уильямс готовила ему на ужин блюдо из маранты. Однако Фред ничего не ел, его все время клонило в сон, так что мы устроили его в кровати и ушли. Его комната располагалась по соседству с моей, а поскольку стенка была тонкая, я мог слышать малейшее движение. Он пару-тройку раз что-то пробормотал и простонал, но, наконец, успокоился, и я смог заснуть.

В три часа ночи меня разбудил ужасный грохот. Соскочив с кровати, я бросился в соседнюю комнату. Бедный Фред стоял в своей длинной ночной рубашке – жалкая маленькая фигурка в сером свете зари. Он опрокинул умывальник (для чего – мог объяснить лишь его больной мозг), и весь пол был залит водой, среди которой попадались обломки посуды. Я взял его на руки и снова уложил в кровать. Его тело горело сквозь ночную рубашку, глаза безумно бегали по сторонам. Было очевидно, что оставлять его одного нельзя, так что остаток ночи я провел в кресле, клюя носом и подрагивая от холода. Да, я явно взялся не за синекуру.

Утром я отправился к миссис Лафорс и рассказал о состоянии пациента. После отъезда больного ее брат успокоился. Похоже, он был награжден Крестом Виктории и служил в небольшом гарнизоне, который удерживал Лакнау во время одного из жестоких восстаний. А теперь его трясет от случайно отрывшейся двери, и при виде высунутого языка у него учащается сердцебиение. Разве мы, люди, не страннейшие существа?

Днем Фреду стало немного лучше, он даже вроде бы начал узнавать сестру, которая после обеда принесла ему цветы. Ближе к вечеру температура у него опустилась до 38,6, и он погрузился в какое-то оцепенение. Случилось так, что ближе к ужину ко мне зашел доктор Портер, и я спросил его, не сможет ли он подняться и взглянуть на больного. Он согласился, и мы увидели, что Фред мирно спит. Едва ли ты подумаешь, что это маленькое происшествие окажет такое влияние на мою жизнь. Портер же заглянул ко мне совершенно случайно.

На этот раз Фред принимал лекарства с добавлением хлораля. Вечером я дал ему обычную дозу, а потом, когда он вроде бы мирно задремал, я отправился к себе отдохнуть, в чем очень нуждался. Я не просыпался до восьми утра, когда меня разбудило дребезжание ложечки о блюдце и шаги мисс Уильямс у двери. Она несла Фреду блюдо из маранты, которую я назначил ему накануне вечером. Я услышал, как она открыла дверь, и в следующее мгновение у меня чуть сердце из груди не выскочило, когда она хрипло взвизгнула, и чашка с блюдцем грохнулись на пол. Секундой позже она влетела ко мне в комнату с перекошенным от ужаса лицом.

– Боже мой! – вскричала она. – Он умер!

Я набросил халат и ринулся в соседнюю комнату.

Бедняга Фред лежал поперек кровати, явно мертвый. Выглядел он так, словно поднялся и упал на спину. На его лице застыла такая умиротворенная улыбка, что я едва узнал в нем расстроенного и издерганного болезнью человека. Думаю, что на лицах мертвецов читается множество посулов. Говорят, что это просто посмертное расслабление мышц, но в этом вопросе мне хотелось бы видеть, что наука ошибается.

Мы с мисс Уильямс молча стояли минут пять, ошарашенные свершившимся фактом. Затем мы положили его прямо и накрыли простыней. Мисс Уильямс встала на колени, прочла молитву и всплакнула, а я сидел на кровати и сжимал в ладони холодную руку покойного. Затем у меня упало сердце, когда я вспомнил, что мне предстоит сообщить известие его матери.

Однако она приняла его с заслуживающим восхищения спокойствием. Когда я прибыл, они втроем сидели за завтраком: генерал, миссис Лафорс и ее дочь. Кажется, они каким-то образом по моему лицу догадались, что я должен был сообщить, и в своем женском отсутствии себялюбия они сочувствовали мне, пережившему такое потрясение, и моим домочадцам. Я обнаружил, что из утешителя превратился в утешаемого. Мы говорили об этом больше часа, я рассказал то, что, надеялся, не нуждается в объяснении, что бедный мальчик не мог мне поведать о своей болезни, и мне было трудно определить, насколько велика была опасность. Не было никакого сомнения в том, что снижение температуры и спокойствие, которые мы с Портером расценили как обнадеживающие симптомы, на самом деле ознаменовали начало конца.

Миссис Лафорс попросила меня взять на себя хлопоты по выполнению всех формальностей, регистрации смерти и похоронам. Смерть случилась в среду, и мы решили, что лучше всего назначить похороны на пятницу. Поэтому я поспешил к себе домой, не зная, за что браться в первую очередь, и обнаружил, что в приемной меня дожидался Уайтхолл, очень веселый и с камелией в петлице. Все органы не на месте, а в петлице камелия!

Между нами говоря, я пожалел, что застал его, поскольку не был расположен к его обществу, но он все уже узнал от мисс Уильямс и дождался меня. Лишь тогда я в полной мере осознал, какой добрый и деликатный человек скрывался за личиной дурного поведения и сквернословия, которая проявлялась слишком часто.

– Я пройдусь вместе с вами, доктор Монро, сэр. В такое время человеку, как никогда, нужен кто-то рядом. Я рта не открою, пока вы не захотите, но я бездельник и почту за честь, если вы позволите составить вам компанию.

Он составил мне компанию и очень помог. Похоже, он досконально знал все обряды: «Двух жен похоронил, доктор Монро, сэр!» Я сам подписал свидетельство о смерти, передал его регистратору, получил ордер на похороны, отнес его приходскому служке, назначил время, потом отправился к гробовщику, а затем домой. Если вспомнить, то это было кошмарное утро, где утешением служила фигура моего старого кутилы в бушлате, с темными ладонями, одутловатым морщинистым лицом и камелией в петлице.

Одним словом, похороны состоялись в назначенное время. В последний путь покойного провожали лишь генерал Уэйнрайт, Уайтхолл и я. Капитан никогда не видел бедного Фреда живым, но ему «нравилось присутствовать при закате», так что он составил мне компанию. Все происходило в восемь утра, а на Оукли-Виллу мы добрались к десяти. У двери нас поджидал коренастый мужчина с густыми бакенбардами.

– Вы доктор Монро? – спросил он.

– Да.

– Я сыщик из местного отделения полиции. Мне приказано расследовать недавнюю смерть молодого человека, случившуюся у вас в доме.

Вот это удар! Если растерянность на лице – признак вины, то я наверняка сознался в убийстве. Однако, надеюсь, что я вовремя взял себя в руки.

– Прошу вас, входите, – пригласил я. – Все, что я смогу вам сообщить – к вашим услугам. Не возражаете, если поприсутствует мой друг капитан Уайтхолл?

– Никоим образом.

Мы вошли в дом в сопровождении не предвещавшего ничего хорошего полицейского. Однако он оказался тактичным и обходительным человеком.

– Конечно, мистер Монро, – сказал он, – вы слишком известны в городе, чтобы хоть кто-то принял это дело всерьез. Однако факт состоит в том, что сегодня утром мы получили анонимное письмо, что вчера умер молодой человек, который должен быть похоронен сегодня в необычное время, и что обстоятельства его смерти подозрительны.

– Он умер позавчера, а похоронен сегодня в восемь утра, – пояснил я, а потом рассказал полицейскому всю историю. Он внимательно слушал и сделал пару пометок в блокноте.

– Кто подписывал свидетельство о смерти? – спросил он.

– Я подписывал, – ответил я.

Он чуть вскинул брови.

– Выходит, никто не сможет подтвердить ваши показания? – сказал он.

– О, доктор Портер осматривал его вечером накануне смерти. Он был в курсе всего.

Сыщик с треском захлопнул блокнот.

– Это все, доктор Монро, – проговорил он. – Конечно, я должен для проформы повидать доктора Портера, но, если его мнение совпадет с вашим, мне останется лишь извиниться за вторжение.

– Тут вот что еще, мистер сыщик, сэр, – с жаром произнес Уайтхолл. – Я человек небогатый, всего лишь капитан военно-транспортного судна на половинной пенсии, но ей…, сэр, я бы дал свою шляпу, полную денег, чтобы узнать имя того негодяя, что написал анонимное письмо, сэр. Ей…, сэр, это реальное дело, которым нужно заняться.

И яростно замахал темными ладонями.

Вот так закончилось это неприятное дело, Берти. Однако же от каких мелочей зависит наша судьба! Если бы Портер не увидел больного тем вечером, скорее всего, назначили бы эксгумацию. А потом… ну, в останках обнаружили бы хлораль. От смерти молодого человека зависели финансовые дела, и хитрый адвокат мог бы раздуть неплохое дело. В любом разе, малейшее подозрение поставило бы на моей практике жирный крест. Какие же ужасы таятся на обочине жизненной дороги, готовые броситься нам наперерез!

А ты и вправду отправился путешествовать! Что ж, не стану тебе писать, пока не узнаю, что ты вернулся с островов, а потом, надеюсь, появится нечто более веселое, о чем стоит поговорить.

Письмо шестнадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 4 ноября 1884 года

Пишу тебе, Берти, и смотрю в окно кабинета. Над головой плывут синевато-серые тучи с рваными краями. Между ними можно разглядеть верхний слой облаков более светлого серого цвета. Я слышу негромкое шуршание дождя, высекающего звонкие нотки из гравиевой дорожки и глухие – из листвы. Иногда дождь падает тяжело и отвесно, пока воздух не наполнится нежной серой взвесью, а над землей сантиметрах в двадцати висит дымка от миллиона крошечных отскакивающих капель. Затем, без какой-либо перемены в тучах дождь снова стихает. Вдоль дорожки видны лужицы, на улице лежат большие лужи, иссеченные падающими каплями. Сидя у окна, я чувствую густой запах влажной земли, кусты лавра поблескивают там, где на них падает косой свет. Калитка сверкает, как свежевыкрашенная, и вдоль верхней грани перекладины решетки висит тонкая бахрома из прозрачных капелек.