Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 38)

Однако нужно признать, что моя система поиска больных при оставлении приемной пустой была бы менее эффективной, если бы не моя драгоценная экономка. Она гений осмотрительности, и то, как она ничтоже сумняшеся проникается интересом к моей практике – постоянный укор моей совести. Это высокая худощавая женщина с серьезным лицом и внушительными манерами. Ее стандартный прием, скорее подразумеваемый, нежели высказываемый (с таким видом, что все настолько однозначно, что было бы абсурдно обращать в слова), состоит в том, что у меня столько работы, что любой желающий получить у меня консультацию должен записываться задолго и на строго определенное время.

– Боже мой, сейчас?! – восклицает она в лицо какому-нибудь жаждущему приема. – Его опять вызвали. Приди вы на полчаса раньше, он мог бы уделить вам минутку. Никогда ничего подобного не видела. – (Доверительно). – Между нами говоря, не думаю, что он долго выдержит. Сломается. Однако заходите, сделаю для вас, что смогу.

Затем, прочно заполучив больного в приемную, она идет к Полу.

– Господин Пол, сбегайте на площадку для игры в кегли, – говорит она. – По-моему, доктора можно найти там. Скажите, что его дожидается больной.

Похоже, экономка в своих разговорах вызывает у больных чувство тихого благоговения, словно они оказались в святая святых. Мое появление вызывает почти что разочарование после рекомендаций мисс Уильямс.

Другим ее приемом является назначение приема с чрезвычайной точностью по времени, в то время как я по горло занят (игрой в крикет).

– Давайте глянем! – говорит она, смотря в свой блокнот. – Он будет свободен сегодня вечером в семь минут девятого. Да, тогда он мог бы вас принять. У него нет никого с семи минут до половины девятого.

И в назначенное время у меня появляется больной, напоминающий зашедшего в вокзальный буфет съесть тарелку супа. Если бы он знал, что он единственный, кто открыл тем вечером дверь моего кабинета, он бы так не торопился и так бы не ценил мои рекомендации.

Однажды мне попалась любопытная пациентка, которая сослужила мне огромную службу. Это весьма внушительного вида вдова по фамилии Тернер, убийственно респектабельная особа вроде старшей и менее легкомысленной сестры миссис Гранди. Живет она в маленьком домике с невысокой служанкой. Так вот, примерно раз в два месяца она совершенно внезапно впадает в запой, длящийся около недели и заканчивающийся так же неожиданно, как и начался. Однако о нем знают все соседи. Она визжит, орет, поет, гоняется за служанкой и бросается в прохожих тарелками из окна. Конечно, это вовсе не смешно, а жалко и позорно – и все равно, трудно не рассмеяться, видя разительный контраст между ее внешностью и поведением. Меня случайно вызвали при первых симптомах болезни, но я быстро смог начать ее немного контролировать, так что теперь соседи посылают за мной, как только в окно начинает вылетать посуда. Она довольно состоятельна, так что ее небольшие «шалости» помогают мне платить за аренду. А еще у нее имеется масса всяких интересных ваз, статуэток и картин, коллекцией которых она хвастается в течение своих запоев, настаивая, чтобы я тотчас унес их к себе домой. Так что я, шатаясь, выхожу от нее, как наполеоновский генерал из Италии. Однако старушка прекрасно воспитана, и каждый раз после выздоровления она неизменно посылает ко мне швейцара с учтивой запиской, где пишет, что с радостью получила бы свое имущество обратно.

И вот теперь я дошел до точки, когда могу сказать тебе, что подразумеваю при разговорах о судьбе. Рядом живет один терапевт по фамилии Портер, весьма благожелательный человек. Зная, что мне приходится нелегко, он несколько раз помогал мне с больными. Однажды недели три назад он после завтрака зашел ко мне в кабинет.

– Вы не могли бы пойти со мной на консультацию? – спросил он.

– С удовольствием.

– У меня на улице коляска.

Пока мы ехали, он рассказал мне о больном. Молодой человек, единственный сын, некоторое время страдающий нервной болезнью, недавно начал страдать сильными головными болями.

– Его семья живет у моего пациента генерала Уэйнрайта, – сказал Портер. – Ему не понравились симптомы, и он решил выслушать еще одного врача.

Мы подъехали к большому дому с участком и переговорили со смуглым и седоволосым ветераном индийских кампаний. Он объяснил, что на нем лежит громадная ответственность за своего больного племянника. В этот момент в комнату вошла дама.

– Это моя сестра, миссис Лафорс, – сказал он, – мать господина, которого вам предстоит осмотреть.

Я сразу ее узнал. Я встречался с ней раньше при любопытных обстоятельствах. (Тут доктор Старк Монро переходит к рассказу о том, как познакомился с семейством Лафорс, явно забыв, что сообщал об этом в шестом письме.) Когда нас представили, я понял, что она не узнала во мне молодого врача с поезда. Этому я не удивился, поскольку отрастил бороду в надежде выглядеть немного старше. Естественно, она очень переживала за сына, и мы с Портером поднялись наверх, чтобы осмотреть его. Бедняга! Он еще больше осунулся и пожелтел, чем когда я его видел в первый раз. Мы провели осмотр и сошлись во мнении касательно хронической природы его заболевания и, наконец, откланялись без моего напоминания миссис Лафорс о нашей предыдущей встрече.

Ну, на том бы дело и закончилось, но три дня спустя кто бы ты думал появился у меня в приемной? Миссис Лафорс с дочерью. Мне показалось, что дочка два раза на меня взглянула, когда нас знакомила ее мать, будто бы вспомнила мое лицо, но она явно не могла припомнить, где его видела, а я ничего не сказал, чтобы ей помочь. Обе они выглядели очень взволнованными – у девушки в глазах стояли слезы, и губы тряслись.

– Мы пришли к вам, доктор Монро, в величайшем горе, – сказала миссис Лафорс, – и были бы рады услышать ваш совет.

– Миссис Лафорс, вы ставите меня в довольно затруднительное положение, – ответил я. – Дело в том, что я рассматриваю вас как пациентов доктора Портера и нарушил бы этикет, принимая вас без его присутствия.

– Это он направил нас к вам.

– О, тогда вопрос полностью разрешен.

– Он сказал, что ничем не сможет нам помочь, возможно, вы сможете.

– Прошу вас, скажите, что мне нужно сделать.

Она храбро начала объяснять, но труд облечь беспокойство в слова, похоже, оказался слишком тягостен для нее, и она вдруг стала бормотать что-то нечленораздельное. Дочь наклонилась к ней и поцеловала с выражением любви и жалости.

– Я вам все расскажу, доктор, – проговорила она. – Бедная мама почти вымоталась. Фреду, моему брату, стало хуже. Он стал шуметь и не желает успокаиваться.

– А мой брат-генерал, – продолжила миссис Лафорс, – естественно, не ожидал ничего подобного, когда любезно предложил нам поселиться у него, и, будучи человеком нервным, очень от этого страдает. Так больше продолжаться не может. Он сам так говорит.

– Но что же маме делать? – воскликнула девушка, снова начав говорить. – Нас не примут ни в одну гостиницу или пансион, пока бедный Фред в таком состоянии. А в лечебницу его отдать у нас не хватает духу. Дядя больше не может оставлять нас у себя, и нам некуда идти.

В ее серых глазах читалась попытка храбриться, но уголки губ были опущены вниз.

Я встал и принялся расхаживать по комнате, пытаясь обдумать ситуацию.

– Я вот о чем хотела вас спросить, – сказала миссис Лафорс. – Возможно, вы знаете какого-нибудь врача или частную клинику, которые занимаются подобными случаями… чтобы мы могли навещать Фреда каждый день. Единственное условие – его нужно поместить туда немедленно, поскольку терпение моего брата окончательно исчерпано.

Я позвонил и вызвал экономку.

– Мисс Уильямс, – спросил я, – как вы думаете, мы сможем к вечеру подготовить спальню, чтобы принять больного джентльмена?

Я никогда раньше так не восхищался самообладанием этой удивительной женщины.

– Да, сэр, очень легко сможем, если пациенты оставят меня в покое. Но когда колокольчик звонит тридцать раз в час, трудно сказать, чем станешь заниматься.

От этих ее слов и забавных манер дамы рассмеялись, и дело показалось почти решенным. Я пообещал, что комната будет готова к восьми часам. Миссис Лафорс договорилась, что к означенному часу привезут ее сына, дамы сердечно поблагодарили меня, а пациент на стационаре – это как раз то, что мне было нужно. Я смог убедить миссис Лафорс, что уже занимался подобными больными, подразумевая, разумеется, беднягу «Джимми», сына лорда Салтайра. Мисс Уильямс проводила их до двери и улучила минутку шепнуть им, как прекрасно я справился с тем делом, несмотря на всю свою занятость.

Времени было в обрез, но к сроку мы успели. Ковер, кровать, прочая мебель, шторы – все было принесено и расставлено объединенными усилиями меня, мисс Уильямс и Пола. Ровно в восемь подъехал кэб, и я проводил Фреда в спальню. Как только я взглянул на него, то заметил, что ему гораздо хуже, чем когда я осматривал его с доктором Портером. Хроническая нервная болезнь перешла в острую форму.

Глаза у него были дикие, щеки пылали, губы слегка припухли. Температура у него была 38,9, он что-то постоянно бормотал себе под нос, не обращая внимания на мои вопросы. При первом же взгляде на него мне сразу стало ясно, что я принял на себя очень нелегкие обязательства.