Артур Аслямов – Свобода в ритме сердца (страница 5)

Я посмотрел на гитару, которая стояла на стойке у кровати, тихая, терпеливая, словно ждала, когда я снова возьму её в руки, когда снова заиграю, когда снова почувствую себя живым, настоящим, свободным. Встал со стула, подошёл к ней медленно, протянул руку и взял её в руки, ощущая знакомую тяжесть, знакомую форму корпуса, гладкость грифа под пальцами.

Она была лёгкой и тяжёлой одновременно. Лёгкой физически, весила около двух килограммов. Но тяжёлой по смыслу. Это была моя первая гитара. Я купил её в шестнадцать лет, на первые заработанные деньги. Работал курьером всё лето, копил, потом пошёл в музыкальный магазин и купил. Yamaha F310. Недорогая, но хорошая. Продавец сказал: "Это отличная гитара для начинающих". Я не был начинающим, играл уже три года на старой, одолженной у друга. Но это была моя первая собственная гитара.

С тех пор прошло два года. Лак стёрся. Корпус поцарапан. Но я ухаживал за ней. Протирал после каждого выступления. Менял струны раз в месяц. Настраивал каждый день. Она была частью меня.

Сел на кровать. Положил гитару на колени. Перебрал струны. Звук чистый, но чуть-чуть расстроилась. Я подкрутил колки, подстроил.

Начал играть. Тихо, медленно. Пальцы сами находили нужные лады, сами перебирали струны. Я закрыл глаза. Погрузился в музыку.

Музыка, это когда я чувствую себя живым. Когда играю, я не думаю ни о чём. Ни об отце, ни о деньгах, ни о том, что я неудачник. Только музыка. Только я и гитара. На сцене я настоящий. Там я не боюсь. Не сомневаюсь. Там я свободен.

Играл несколько минут, может, пять, может, десять, не считал, просто играл и чувствовал, как напряжение понемногу уходит из плеч, из шеи, из всего тела. Музыка всегда так действовала на меня, как будто вымывала всё лишнее, всю грязь дня, все раздражения и усталости, оставляя только чистый звук и тишину внутри. Потом остановился, положил гитару обратно на стойку, аккуратно, бережно, как живое существо, которое нуждается в заботе и внимании.

Лёг на кровать, не раздеваясь, просто рухнул на неё всем телом и посмотрел в потолок. Потолок был белым, ровным, без единого пятна или трещины. Я смотрел на него и думал обо всём и ни о чём одновременно, мысли плыли медленно, вязко, как будто сквозь мёд.

Вспомнил девушку из кафе. Белые волосы, странные, необычные, такие, каких я никогда раньше не видел. Испуганные глаза, широко распахнутые, полные какого-то ужаса, несоразмерного ситуации. Дрожащие руки, прижатые к груди, как будто она пыталась защититься от удара.

Странная.

Почему так испугалась? Я же не накричал на неё, не обозвал, не ударил. Просто сказал, чтобы смотрела, куда идёт. Обычные слова, которые говорят сотни раз в день сотни людей. Но она отреагировала так, будто я её чуть ли не убить собрался.

Ладно. Не моё дело. Больше не увижу её, наверное. Город большой, институт другой, жизни наши не пересекутся. Просто случайная встреча, случайное столкновение, разбитый телефон и всё. Завтра я об этом даже не вспомню.

Отмахнулся от мыслей, закрыл глаза и почувствовал, как усталость накрывает меня тяжёлым, тёплым одеялом, медленно затягивает вниз, в глубину, туда, где нет ни мыслей, ни беспокойства, ни завтрашнего дня. Я почувствовал, как проваливаюсь в сон, глубокий, тяжёлый, без сновидений, в котором не было ничего, кроме темноты и тишины.

Последняя мысль, которая мелькнула перед тем, как я окончательно заснул: завтра институт, первый день, новая жизнь, которую я не выбирал, но которую придётся прожить. Интересно, каким он будет, этот первый день? Скучным, наверное. Организационное собрание, знакомство с одногруппниками, расписание, правила. Ничего интересного. Но надо идти. Отец проверит. Он всегда проверяет.

Глава 2:Первый раз за восемь лет

«Утро — это всегда проверка нажелание жить дальше.»

Я проснулась от будильника раньше, чем обычно, хотя на самом деле не спала толком всю ночь, ворочалась, вслушивалась в тишину большого дома, пыталась заснуть и не могла, потому что мысли крутились в голове бесконечной каруселью, не давая покоя. Шесть утра, показывал телефон на прикроватной тумбочке, и за окном ещё было темно, только далёкие огни города мерцали в предрассветной мгле, создавая иллюзию звёздного неба, спустившегося на землю.

Я лежала в кровати ещё несколько минут, глядя в потолок своей комнаты, высокий, белый, с лепниной по краям, такой знакомый, что я могла описать каждую деталь с закрытыми глазами. Моя комната была большой, слишком большой для одного человека, с высокими окнами, выходящими на центральную часть города, с тяжёлыми шторами из бархата, которые днём пропускали мягкий рассеянный свет, а ночью надёжно скрывали меня от внешнего мира. Кровать с балдахином стояла у стены, мягкая, удобная, с горой подушек, в которых можно было утонуть. У противоположной стены располагался старинный письменный стол, подаренный отцом на четырнадцатилетие, хотя я подозревала, что выбирал его не он, а Константин. На столе аккуратно лежали альбомы для рисования, карандаши, краски, кисти, всё то, чем я заполняла свои дни последние восемь лет. Рядом стоял мольберт с недописанным пейзажем, который я начала неделю назад и никак не могла закончить, потому что не могла поймать нужное настроение. Книжный стеллаж занимал целую стену, полки были заставлены книгами, классикой и современной литературой, фантастикой и поэзией, всем, что Константин приносил мне по моей просьбе или по своему выбору, зная мой вкус лучше, чем я сама.

Сегодня первый день, подумала я, глядя в потолок и чувствуя, как тревога сжимает горло, делает дыхание частым и поверхностным. Первый день в университете. Первый раз за восемь лет я выйду в мир, не просто на короткую прогулку в сопровождении Константина или водителя, а по-настоящему, одна, среди людей, среди незнакомых лиц, среди шума и суеты, которых я так долго избегала.

Восемь лет назад я перестала ходить в школу. Мне было девять, почти десять, когда отец принял решение забрать меня оттуда навсегда после того инцидента, о котором я до сих пор старалась не думать, потому что воспоминания были слишком болезненными, слишком яркими, слишком живыми даже спустя столько лет. С тех пор я училась дома, с репетиторами, которых нанимал отец, с Константином, который был для меня и учителем, и наставником, и единственным близким человеком в этом большом пустом доме. Восемь лет я прожила в изоляции, в своём маленьком мире, ограниченном стенами дома и сада, изредка выходя на улицу только в сопровождении, только в безопасные места, где было мало людей.

А теперь я должна пойти в университет. Среди сотен незнакомых людей. Которые будут смотреть. Которые будут шептаться. Которые будут показывать пальцами на мои волосы.

Я подняла руку и провела пальцами по волосам, рассыпанным по подушке. Белые волосы, моё проклятие и моя особенность, то, что делало меня заметной везде, где бы я ни появилась, то, из-за чего меня травили в школе, из-за чего я так и не смогла вписаться в детский коллектив, из-за чего я стала затворницей в собственном доме. Они стали белыми, когда мне было восемь лет, после того как мама ушла, просто исчезла из моей жизни в один день, не объяснив причины, не попрощавшись, не оставив ничего, кроме пустоты и боли. Врачи говорили, что это стресс, что это редкое явление, но возможное, что волосы могут поседеть от сильного эмоционального потрясения даже у ребёнка. Отец водил меня по специалистам, пытался найти лечение, способ вернуть нормальный цвет, но ничего не помогало. Волосы остались белыми, и я научилась жить с этим, хотя так и не смирилась до конца.

Вчера вечером Константин убедил меня съездить в кафе. "Барышня, — сказал он своим мягким, успокаивающим голосом, который всегда действовал на меня как бальзам на рану, — завтра вам предстоит большой день. Первый день в университете. Будет много людей, много новых лиц, много внимания. Вам нужно немного потренироваться быть среди людей, чтобы завтра было не так страшно. Съездите в кафе, посидите там немного, привыкните к обстановке. Я попрошу Игоря Петровича отвезти вас".

Я согласилась, хотя идея казалась мне ужасной, потому что Константин был прав, как всегда был прав, и я понимала, что если я не сделаю хотя бы маленький шаг навстречу миру сегодня, то завтра мне будет ещё страшнее. Игорь Петрович, водитель отца, молчаливый мужчина средних лет с серьёзным лицом и военной выправкой, отвёз меня в кафе "Легенда-кафе", небольшое уютное заведение рядом с каким-то клубом, где, по словам Константина, было тихо и спокойно по вечерам.

Поездка прошла в молчании. Игорь Петрович никогда не был разговорчивым, да я и не ожидала разговоров, просто сидела на заднем сиденье чёрного седана, смотрела в окно на вечерний город, на дождь, который лил не переставая, превращая улицы в реки, а людей в серые размытые силуэты под зонтами. Город казался чужим и враждебным, слишком большим, слишком шумным, слишком наполненным жизнью, к которой я не принадлежала.

Когда мы подъехали к кафе, я попросила Игоря Петровича подождать меня в машине, сказала, что недолго, минут двадцать, не больше, просто зайду, посижу, выпью чаю и вернусь. Он кивнул, припарковался напротив входа, и я вышла из машины, сразу почувствовав на лице холодные капли дождя, которые тут же начали мочить волосы, одежду, кожу. Я быстро добежала до входа в кафе, толкнула дверь и...