Артур Аслямов – Свобода в ритме сердца (страница 3)

Развернулся окончательно в сторону дома и пошёл быстрее, хотелось поскорее оказаться дома, в тепле, в безопасности своей комнаты, где можно забыть об этом дне, об этом дожде, об этой странной девушке с белыми волосами и испуганными глазами.

Дом встретил меня знакомым теплом и светом, девятиэтажная многоэтажка, не новая, построенная лет двадцать назад, но приличная, ухоженная, с чистым подъездом, с работающим домофоном и исправным лифтом, что уже было редкостью в нашем районе. Я поднялся на седьмой этаж в лифте, вышел в коридор, прошёл до своей двери, номер семьдесят три, достал из кармана ключи, вставил в замок и открыл дверь, которая скрипнула тихо, как всегда скрипела на одной и той же ноте.

Прихожая встретила меня тишиной и запахом домашней еды, пахло борщом, мать, видимо, готовила на ужин, как часто делала по вечерам, когда не было особых дел. Я снял мокрую куртку, которая успела промокнуть насквозь за эти полчаса под дождём, повесил её на крючок, где она печально повисла, капая водой на пол, снял рюкзак с гитарой, аккуратно поставил его у стены, стараясь не стукнуть инструмент о что-нибудь, разулся, стянув мокрые кеды, которые оставили влажные следы на светлом паркете.

Дверь кухни открылась, и оттуда вышла мать. Я сразу заметил, что она выглядела усталой, хотя и пыталась этого не показывать. В сорок пять лет она всё ещё сохраняла ту мягкую красоту, которую я помнил с детства, когда казалось, что мама самая красивая на свете. Тёмные волосы, в которых всё чаще проступала серебристая проседь, были небрежно собраны в пучок на затылке, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Вокруг глаз залегли тонкие морщинки, те самые, которые появляются от частых улыбок и от усталости одновременно. На ней был домашний серый халат, простой и удобный, тот, в котором она обычно проводила вечера. Руки были в муке по самые запястья, белые следы оставались даже на рукавах, значит, она снова пекла что-то, пироги или пирожки, как любила делать, когда хотела отвлечься от мыслей или просто порадовать семью чем-то вкусным и домашним.

Она посмотрела на меня, и я увидел в её взгляде ту знакомую смесь беспокойства и усталости, которую она всегда старалась скрыть, но никогда до конца не получалось. Лицо оставалось спокойным, нейтральным, без упрёка или раздражения, но глаза выдавали всё — они были усталыми, потускневшими, как будто она провела весь день в делах и заботах, которым не было конца.

— Андрей, ты опять так поздно? — спросила она тихо, даже не столько спросила, сколько просто констатировала очевидный факт, не вкладывая в слова ни упрёка, ни обиды, просто озвучивая то, что и так было понятно.

Я устало посмотрел на неё, чувствуя, как тяжесть дня наваливается на плечи ещё сильнее от этого простого вопроса, от необходимости объясняться, оправдываться, хотя она, кажется, даже и не требовала объяснений.

— Работал, мам, — ответил я коротко, потому что больше сказать было нечего, да и не хотелось вдаваться в подробности о клубе, о выступлении, о том, как Артём снова задержался флиртовать с очередной девушкой, а я просто устал и хотел домой.

Она вытерла руки о фартук медленными, задумчивыми движениями, смахивая белую муку с пальцев, и кивнула, принимая мой ответ без лишних расспросов, хотя я знал, что ей хотелось бы сказать больше, спросить больше, но она сдерживалась, как всегда сдерживалась, когда речь заходила о моей музыке.

— Завтра же первый день в институте, — напомнила она мягко, и в голосе её прозвучала та самая материнская забота, которая всегда проявлялась в мелочах, в напоминаниях о сне, о еде, о здоровье. — Тебе рано вставать. Высыпайся хоть немного.

— Высплюсь, — пообещал я, хотя сам не верил в это обещание, зная, что буду ворочаться в кровати, думать о завтрашнем дне, о том институте, куда не хотел идти, о той жизни, которую не выбирал.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько невысказанного, столько того, что она хотела сказать, но не решалась или не находила нужных слов, и я видел, как она борется с желанием продолжить разговор, спросить что-то ещё, может быть, поговорить по душам, как раньше, когда я был младше и охотнее делился с ней своими мыслями. Но она промолчала, поняв, что сейчас не время и не место для таких разговоров, просто кивнула ещё раз, устало, примирительно, и развернулась, возвращаясь на кухню, где её ждало недопечённое тесто и незаконченные дела. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив меня одного в прихожей с мокрой курткой и тяжёлыми мыслями.

Я остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь кухни, за которой слышалось негромкое позвякивание посуды и шаги матери, возвращающейся к своим делам, к своему тесту и пирогам, к своей привычной вечерней рутине, которая помогала ей не думать о том, что её беспокоило. Завтра начинается первый день в институте, в Государственном Институте Инженерии и биоинженерии, длинное и неуклюжее название, которое все сокращали до ГИИБИ, и это был не тот путь, который я выбрал бы для себя, не то, о чём я мечтал, лёжа по ночам с гитарой и представляя своё будущее, но отец настоял, как всегда настаивал на своём, не оставляя мне выбора. Инженер, повторял он снова и снова, нормальная профессия, деньги хорошие, будущее стабильное, не то что эта твоя музыка, которая никуда тебя не приведёт.

Я не сопротивлялся, не спорил, не бунтовал, просто молча принял его решение, потому что не видел смысла бороться с тем, против чего всё равно не выиграешь. Поступил туда, куда он велел, сдал экзамены, получил достаточно баллов, прошёл конкурс, получил письмо о зачислении, и теперь вот завтра утром мне предстоит явиться на организационное собрание и официально стать студентом факультета, которого я не выбирал.

Я вздохнул, отлип от двери и пошёл по коридору к своей комнате, чувствуя, как усталость наваливается на плечи ещё тяжелее с каждым шагом, как тело требует отдыха, а мозг никак не может успокоиться и продолжает прокручивать одни и те же мысли по кругу.

Моя комната встретила меня привычным беспорядком и тем особым уютом, который бывает только в собственном пространстве, где можно расслабиться и быть собой. Она была средних размеров, не маленькая, но и не огромная, достаточно просторная, чтобы не чувствовать себя в клетке, но достаточно уютная, чтобы ощущать защищённость. Односпальная кровать стояла у стены, застеленная небрежно, одеяло скомкано после вчерашнего сна, подушка помята. У окна располагался письменный стол из ИКЕА, современный, простой, функциональный, на котором в художественном беспорядке лежали ноутбук, тетради, ручки, какие-то записки и ноты. Стул с мягкой спинкой, на котором я проводил часы, когда учился или просто сидел в интернете. Встроенный белый шкаф занимал всю стену, вмещая мою одежду и вещи. На полке над столом теснились книги, Булгаков, Достоевский, Пушкин, сборники стихов, которые я любил перечитывать, когда хотелось отвлечься от реальности. На стенах висели постеры музыкальных групп, которые мне нравились, создавая ту атмосферу, в которой мне было комфортно. Большое окно выходило во двор, откуда виднелась детская площадка и деревья, которые сейчас, в темноте и под дождём, выглядели как тёмные силуэты.

И конечно, гитара, моя верная спутница, стояла на специальной стойке у кровати, всегда под рукой, всегда готовая к тому, чтобы я взял её и заиграл. Акустическая Yamaha, старая модель, купленная много лет назад на первые заработанные деньги, потёртая временем и использованием, но от этого ещё более дорогая сердцу. Лак стёрся в нескольких местах, особенно там, где моя рука постоянно лежала при игре, оставляя след от бесчисленных часов практики и выступлений. Но я ухаживал за ней, как за живым существом, менял струны регулярно, неделю назад поставил новые, протирал корпус после каждого выступления, настраивал её каждый день, и она отвечала мне чистым, красивым звуком.

Я закрыл за собой дверь комнаты, прислонился к ней спиной и вздохнул с облегчением, наконец-то оказавшись в своём убежище, где никто не будет задавать вопросы, никто не будет смотреть с укором или разочарованием, где можно просто быть собой и не притворяться. Дома, наконец-то дома, в своём пространстве, где стены знакомы до каждой трещинки, где каждая вещь на своём месте.

Я стянул с себя мокрую футболку, которая прилипла к телу и неприятно холодила кожу, потом джинсы, тоже влажные и тяжёлые, бросил всё это в корзину для белья в углу комнаты, взял чистое полотенце с полки и направился в ванную, предвкушая горячий душ, который смоет с меня не только грязь и воду, но и усталость этого длинного дня.

Ванная в нашей квартире была просторной и современной, с душевой кабиной, белой раковиной, унитазом, всё чистое, аккуратное, функциональное, и главное, горячая вода была всегда, в любое время дня и ночи, что в нашем городе было не такой уж частой роскошью.

Я включил воду в душевой кабине, подождал несколько секунд, пока она нагреется, разделся окончательно и зашёл под струи, которые сразу же ударили по телу горячим потоком, и я закрыл глаза, подставляя лицо под воду, чувствуя, как напряжение начинает понемногу уходить из мышц. Тепло, наконец-то тепло после холодного дождя и промозглого вечера, тепло, которое проникает в кожу, в кости, в душу.