Артемий Русов – Нашествие (страница 7)

Я кричу. Слезы заливают взор. На щеках и губах — липкое и солёное. Вижу папу. Он наклоняется, смотрит, вытирает мне лицо, говорит не орать. Рывком поднимает за руку, тащит к двери.

Но останавливается, отпускает. Заходит в комнату.

— Ты как?! — спрашивает маму, наклонившись. Пытается поднять. Мама — как кукла у Катьки в садике. — Проклятье! — Папа тащит её в коридор, кладёт рядом с дядей соседом.

Взрыв.

— Ваня, не ори! — орёт папа. Теперь он тащит дядю соседа в комнату. К разбитому окну. Приподнимает. Переваливает через подоконник — наружу. Возвращается за мамой.

— А-а-а! — я бросаюсь к маме, падаю на неё, обнимаю. Папа оттаскивает за майку — рвётся ворот.

Берёт маму под мышки, волочет по коридору в ванную. Мама оставляет красный след. Её голые живот и грудь измазаны рвотой.

Папа заваливает маму в ванну. Ныряет мимо меня в комнату, с кровати берет матрас, несёт к маме, накрывает её.

Взрыв.

Я визжу. В голове свист.

Папа подхватывает, тащит на руках. Холодно. Размыто вижу стены подъезда. Лестница. Свист в голове нарастает. Всё тело сводит. Синий свет, будто идущий изнутри меня.

Мемуар 3 — Семья

— Кто это написал?!

— Писатель.

— Какой?!

— Вот я сейчас взял и всё рассказал.

— Взял и рассказал! Кто?!

— Я написал.

С ненавистью смотрю на активиста. Моя воля — сжигал бы таких на месте.

— Врёшь, урод.

— Снова обзываетесь? Понятые! Прошу зафиксировать оскорбление честного человека!

Понятые остались неподвижны. Писарша шлёпала по кнопкам. Рыкнул на неё — сжалась, спрятала руки под стол.

Вернулся с допроса в контору, в свой кабинет, швырнул Кеше на стол бумаги с рукописью.

— На экспертизу. Выясни, кто автор.

Кеша смотрел минут двадцать, внимательно читал.

— Так понимаю, это часть текста?

— С чего взял?

— Кончилось на самом интересном…

— Что тут интересного? Вражеская агитация! Теперь точно этого чорта в узилище засадим!

— Да, уверен… Если он автор, то, может, и жить ему недолго осталось.

— Точно не он. — Я закурил. Затянулся, покрутился в кресле. — Здесь — сложнее. Чую, целая группа работает…

Но и за хранение этому срок светит немалый, подумал, выпуская дым в потолок. Дым ударился о смоляное жёлтое пятно, растёкся кольцом.

— По ковру передавали, — сказал Кеша, — что царь Белогорья скоро тоже вступит в битву на нашей стороне!

— Давно пора. Сто лет уже собирается. И каждый год эту новость всё перетирают.

— В этот раз точно вступится! — Кеша даже подскочил. Очень любил транслировать. — Ваня, ну как можно этому не верить?

— Да я верю, — пробормотал, закрыл глаза и откинулся на спинку. Та отъехала в полулёжа. — Пять лет назад говорили: вот выберут Рогатиуса вместо Усатиуса канцлером Э-эС, и закончит битву! Ведь Рогатиус — старый друг Императрицы! Настолько старый, что сыпался, поднимаясь к трибуне.

— Ваня, — Кеша смотрел исподлобья. — Последний раз предупреждаю…

— Выбрали Рогатиуса. И что? Так и бьёмся.

— А ты что думал, огры перед Рогатиусом склонятся?! — Кеша вышел из себя. — Да ссали они на Э-эС! Только оружием их не брезгуют: набирают в кредит, а потом платят жизнями!

— Кеша, хорош уже, — сказал я, чувствуя, что задрёмываю. — Смотри свой ковёр молча, без комментариев.

Кеша взбесился окончательно. Он обежал свой стол, подбежал к моему, затем убежал обратно и сел. Пыхтел, сопел, кряхтел, буравил меня взглядом.

И вечером в таверне сидел за соседней бочкой, злобно таращился. Ладно уж, подумал я, подошёл к нему, наклонился, приобнял и сказал:

— Давай! За Императрицу!

Кеша расцвёл.

— За Императрицу!

Выпили браги. И ещё. И ещё. Пока вся бочка не заставилась пинтами.

— Вон, смотри. — Я указал Кеше на бочку в тёмном углу. Сидели за ней три подозрительных плаща в сломанных колпаках.

— Пошли! — Кеша, взбодрённый хмельным, подскочил.

— Тише, — сказал я, успокоив его за плечо. — Сам буду говорить, а ты помалкивай.

Подошли, как нам казалось, крадче. Остановились, держась друг за друга. Колпаки не подняли голов.

— Здоровья, бояре! — приветствовал я. — Разделим вместе трапезу?

Плащи напряглись, а Кеша уже упал на свободный табурет. Я тоже сел. Стали видны полулица — эльфы. Один из них поднял глаза, посмотрел на меня, улыбнулся.

— Конечно, капитан, — сказал эльф и снял колпак. Пепельные волосы словно засияли в полумраке. — Выпьем.

Выпили.

— О чём сейчас горюет эльфийский брат? — спросил я.

— Колпаки траурные, знаю ваши приметы! — встрял Кеша. Я пнул его в голень, чтобы заткнулся.

— Чего таить, капитан — сказал эльф. Голос его был похож на женский, но чуть низкий. — Друг наш, товарищ, известный Зарат Устра погиб на битве — попал в «разлом». Одну лишь руку нашли.

— Скорбим! — Я поднял пинту, и все подняли.

Не чокаясь, выпили. Помолчали.

— Когда же это наконец закончится… — Эльф вздохнул, надел колпак обратно.

— Кончится, когда победим! — сказал Кеша. Громче, чем нужно. — По ковру говорили — скоро переговоры!

— Да про них уже полвека говорят, — сказал эльф.

И Кешу понесло.

Рассказал он о величии Родины и её граждан. О мудрости Императрицы. О героях Битвы. О Гордомунде-Нашем. Эльф молча слушал.

— Да я! — раздался голос мужика на всю таверну. — Да я — писатель!