У папы были квадратные очки. Иногда он их снимал, переворачивал, смотрел на свет, прищурившись, и надевал обратно.
— То ли волос какой, то ли трещина, — говорил. — Понять не могу.
По радио в машине папы рассказывали про войну. Что враг несёт потери, а наши скоро одержат победу. Папа переключал, но на всех станциях говорили одно и то же.
*
Я ничего не мог поделать со слюнями — они текли вязкой жижей. Сейчас я знаю, что это побочка клоназепама, но тогда — давился, кашлял. Такое количество я не мог проглотить. Слюни падали на рубашку, на брюки, тянулись, рвались. Папа вытирал их мне, как мог, но платочек был уже весь мокрый и липкий.
Мы сидели на мягкой лавочке в большом светлом зале, заставленном стеллажами с книгами. Что мы здесь делали — не помню. Помню — чего-то ждали. На стене высоко был телевизор, в нём прыгали, держась за руки, балерины. Я смотрел, открыв рот. А слюни всё текли.
— Инвалид?! — Над нами встала, как мне показалось, крепкая старушка. Она была длинная, седая и серая.
— Ну, — ответил папа, — особенный ребенок, да…
— Хм. — Старушка поводила носом. — Не воняет.
— Вы тоже не… — Папа осёкся. Наверное подумал, что старушка сама поймёт сказанную ею глупость и уйдет. — Вы тоже вот пахните… духами.
Её духи дошли и до меня. От такого резкого запаха начал чихать. Слюни полетели в разные стороны, попали на руку старушке.
— Фу! — вскрикнула она, тряся кистью и брезгуя вытереть о юбку. — Книги не забрыжжи! Я тут за них отвечаю!
Папа из вежливости предложил ей мой платок — старушка не заметила.
— Зачем вообще таких рожать?! — ворчала она. — Мучиться всю жизнь! Вот мой сын — герой войны, вернулся с медалями, руку и ногу геройски потерял! Рассказывал, как зашли они в детдом, а там таких детей брошенных да больных — уйма! И взрослых никого, все сбежали, испугались наших! Так они этих детей — сюда, на Родину! А для чего? Чтобы на наши налоги их содержать?! Моё мнение — там бы их и оставить! Выблюдков фашистских!..
— Женщина, успокойтесь, — сказал папа. — Мы скоро уйдем.
Я все чихал. Слюни так и летели.
— Это ты успокой своего ненормального! — завопила старуха, потянулась ко мне. Видимо, хотела прикрыть мне ладонью рот, чтобы не забрызгал её книги.
— Вы сама-то — нормальная? — Папа вскочил, встал между ней и мной. — Думайте, что предлагаете! Детей больных одних оставить на войне!
— Да как ты смеешь?! — заорала она. Теперь уже из её рта летели слюни на рубашку моего папы. — Да я — мать героя Родины! Он за тебя — козла — своё здоровье отдал!..
— Пойдем, Ванечка. — Папа взял меня за руку. — Подождём на улице.
— Вот и вали отсюда! — кричала в спину. — Со своим недо… недо… Аборт на таких надо делать!..
Мы вышли на улицу. Я смотрел на папу. Он, заметив, понял мой взгляд и ответил:
— Не обращай внимания. У неё горе — сын дома инвалид. Вот она и так. Мы в этом не виноваты. Ты не виноват.
А кто виноват? Но спросить я не мог.
*
Это мои самые ранние воспоминания: частный детский сад, уставшая нервная мать, папа в квадратных очках, зоопарк, библиотека… С них началась моя жизнь. Моя история, вплетённая в историю событий, происходивших тогда на Родине. Я болел — не мог говорить из-за сильного тонуса речевого аппарата, в четыре года только начал ходить из-за ДЦП и задержки в развитии. Причиной всему этому были приступы эпилепсии — из-за поломки лишь одного гена. Приступы начались у меня — со слов папы — в год, было их по пятнадцать-двадцать в день. Врачи никак не могли подобрать лечение. Каждые три дня в течение месяца кололи транквилизаторы. Наконец, нашли — клоназепам. Приступы купировали, но последствия и зависимость от этого лекарства остались.
*
Казалось, что про войну говорили всегда. Говорил телевизор, говорило радио, говорил мамин телефон. И мама говорила о войне телефону и бабушке, и бабушка в ответ — маме. И Кешка в садике говорил о войне — в игре я был враг, а он — за наших. Лупил меня лопаткой, а я с весёлым визгом убегал. Ещё не понимал жестокость.
Помню, телевизор рассказал, что объявлена мобилизация. Папа в тот день как раз пришёл за мной — мама ухмыльнулась, сказала:
— Ну, чего, теперь повоюешь? Отправят тебя туда, хоть денег с тебя нормальных получим! Хотя, кто тебя возьмёт? Ты же не мужик! Меня-то ни разу защитить не смог, даже от того алкаша поганого мента, куда уж тебе Родину защищать!..
Что ответил папа — я не понял. Уже на улице ему позвонили.
— К этому всё и шло, — сказал папа телефону. — Не бойся, до нас не дойдёт. Граница далеко. Мам, да не переживай ты, никому я там не нужен…
*
— Пошел к чёрту, мусор! — Мама тянула меня за руку подальше от вонючего дяди. Дядей был наш сосед, что порой встречался нам на лестнице и каждый раз что-то предлагал маме. Пахло от него всегда кислятиной.
— Я тебя, цыпа, — говорил он, — отжа-арю… Придёт время — отжа-арю, сладкую…
— Свинья! — говорила мама, оправляя короткую юбку вниз.
*
Для меня война началась во сне.
Просыпаюсь от пронзительного гула с улицы. Мама стоит рядом с кроваткой, приложив телефон к уху.
— Как сирены начались — так у него сразу приступ. Несильный, лекарства всё-таки держат.
Гул то нарастает, то затухает, то вновь.
— Ну и куда нам ехать, мам? К тебе в Муходальск? Там даже лекарств от кашля не купить, ни говоря уж о наших…алло? Мам? Мама!
Взрыв. Визжат внизу машины. Ещё взрыв. Мама хватает меня, прижимает к себе.
Взрыв. Взрыв. Грохот. У нас за дверью. Голос соседа:
— Открой, цыпа!
Дверь трещит, гнётся возле замка.
— Беги на кухню под стол и сиди тихо! — шепчет мама, опуская на пол.
Взрыв.
Я стою, тру глаза, смотрю на маму над кулачками. Она шарит по столу, сгребает мои лекарства в пакет, берёт ножницы.
— На кухню, я сказала! — кричит и толкает меня. Падаю, встаю, бегу на кухню, залажу под стол.
Взрыв. Взрыв. Крики людей на улице. Визг машин. Со сна — всё мутно и будто замедленно.
Грохот двери.
— Цыпа? — голос из прихожей.
— Свалил отсюда, мразь! Или я тебя сейчас к х…
— Тише, сладкая. Смотри, что у меня? Все его зовут Макарова, а я просто — Макар. Давай — по-хорошему?
Взрыв. С каждым разом всё ближе. Дребезжит стекло окна.
Странная тишина в комнате. Они ушли? Мама ушла? Я вылезаю из-под стола, иду в комнату, вижу: дядя сосед спиной ко мне, одной рукой что-то делает с ремнём, в другой держит пистолет. Мама — перед ним на коленях.
— Снимай блузку.
Мама снимает.
— Лифчик тоже.
Снимает.
Я шмыгаю носом. Дядя оборачивается.
— Какие люди!.. — Глаза соседа округляются, изо рта со слюнями вырывается вой. Он снова оборачивается, тряся рукой у зада. Вижу страшное лицо мамы — она воткнула ножницы в дядю.
Кто-то сильно толкает меня вбок. Я лечу, стукаюсь плечом и головой об пол. Сквозь искры вижу: папа тоже здесь, мокрый с дождя, из ружья стреляет в дядю соседа.
Взрыв. Что-то разбивается. С потолка сыпется.
