Я потёр место прокола на шее. Утреннее вливание сегодня прошло лучше, даже без раздражения на коже. Видимо, донор вёл здоровый образ жизни.
— Ой, подождите! — крикнула кровинушка мне в спину. — В журнал не записала… Напомните, как зовут?
— Чай, — ответил я. — Иван Васильевич.
— Так… Усов, Форт, Хитров, Царицын, ч… нашла! Теперь точно — всё.
Пошёл к лестнице, стал подниматься, но вспомнил, что обещал унести докладную жены. На лестничной площадке как обычно стояли женщины. Они вообще когда-нибудь работают? — подумал я. Кивнул их притихшим лицам, развернулся и ушёл вниз.
Приёмная находилась на минус втором этаже. Здесь всегда был бирюзовый свет от вьющихся по стенам корней, с потолка свисали светильники с вечными свечами.
Звук моих шагов разносился по всему коридору. Наконец, я дошёл до массивной двери из дерева, украшенной объёмным орнаментом — пастью дракона.
Постучал. Дверь открылась — пахнуло свежевыросшей утренней травой. Не успел шагнуть через порог, как услышал:
— Иванушка! Ваш брат сейчас очень занят!
— Передайте. — Я подошёл к столу и протянул референту докладную. — Оч-нь срочно.
— Хм… — Он взял бумаги кончиками клешней и близоруко приблизил к лицу. — И что на этот раз?
— Не знаю, — отмахнулся. — Не читал.
Референт задвигал усиками, заклокотал, взмахнул клешнёй с докладной и сказал:
— Передам. А вы, Иванушка, заходите вечерком ко мне. Чайку заварю. Чай с Чаем попью, хе-хе…
Передёрнуло. Диавола Грегора я боялся — да и сейчас боюсь — с того дня, как устроился в контору. Кажется, он работал тут с самого строительства здания, если ещё не раньше — жил в пещере под землёй, и уже вокруг него всё возвели, поставили перед ним стол, барс, надели ему на лицо (лицо ли?) круглые очки, а на верх мясистого тела (низ его был скрыт где-то под землёй) накинули рубаху и пиджак, да так и оставили сидеть референтом начальника ИБ. Проклятье, как брат не боится каждый день проходить мимо этого чучела?
— Зайду обязательно, — в очередной раз соврал я на его приглашение и ушёл.
*
В бумагах активиста нашёл то, что поможет засадить его в узилище на очень-очень долго. Написал он это, конечно, не сам, авторство мне ещё только предстояло выяснить. Но даже наличие в кармане таких записок приводит к ужасным для преступника последствиям.
Привожу достоверно, оттиск сохранил. Первая часть, что удалось расшифровать в тот день — написана пером от руки. Не все слова мне понятны. Например: телефон, генетика, пистолет… Но это и будет настоящим доказательством иномирства и предательства активиста.
*
Никогда бы не подумал, что друзья будут смеяться надо мной. И что это так обидно.
Плакал, спрятавшись в деревянном домике, спрятавшись в ладошках. За что? Мы же — друзья! Играем вместе! Копаем ров! Ма-ама-а!.. нет. Мама снова ухмыльнётся и будет дальше что-то рассматривать в телефоне. Один раз я взял его посмотреть: там под музыку танцевал какой-то дядька… Мама, вернувшись в комнату, выхватила телефон, зарычала, выпучив глаза. Тогда понял, что нельзя, хоть ещё не раз украдкой заглядывал в весёлый экран. Весёлый — потому что мама над ним смеялась. Я любил её смех — тогда самому хотелось смеяться.
— Чего ты ржёшь? — спрашивала мама. — Понимал бы ещё хоть что-то!
А я многое понимал. Понимал, что дядя — он иногда приходит через большую железную дверь — это отец-называется. Мама всегда кричала на него, а отец-называется ей что-то протягивал и просил увидеть сына.
— Ничего мне от тебя не надо, скотина! — говорила ему мама, отталкивая руку, и то, что держала рука, падало, стелясь по полу. — Это ты виноват! Это твоя генетика! На меня всё свесил! Что мне твои деньги?! Ты мне ЭТОГО нормальным сделай!
Мама показывала на меня, стоящего в проёме зальной двери. Босого, в майке и плавках, трущего глаза.
— Ещё и отец называется! — говорила она.
…Что-то постучало по крыше домика. Я вздрогнул, вытер рукавом нос и поднял глаза. Меж досок сыпался песок.
— Эй! — послышалось снаружи. — Вылазий!
Узнал голос тёти Клары. Она — большая и тёплая — всегда меня находила, куда бы ни спрятался.
— Вылазий, говорю, слышишь там? — Вновь стук по крыше. — Или ты ещё и глухой вдобавок?
Вылез на четвереньках, встал, посмотрел на свои колени.
— Весь как поросёнок теперь, — сказала тётя Клара. — В будке что делал? Там Лайка по ночам ссить…
Взяла за руку, повела к друзьям.
— Вот, — показала на песочницу. — Тут играй. Понял?
Я смотрел на неё. Высо-о-окая…
— Понимаешь? — снова спросила тётя Клара. Не дождавшись ответа, махнула рукой и пошла.
Друзья копали ров. Не заметили, как я сделал к ним пару шагов и сел на землю.
— У тебя под попой моя денюжка. — девочка Катька — я знал её — подползла и легко толкнула в плечо лбом. — Ну? Встань!
Не дождавшись, она зацепила пальцами фантик и вытянула его из-под меня, затем положила в передний карман. Все девочки так играют, с фантиками. Вспомнил, как мама поднимала такие же с пола. Но отец-называется не видел, надолго спрятавшись за большой железной дверью.
— И что мне делать? — спрашивала мама у телефона. — Что, мам, что? Он меня бросил с больным ребёнком на руках, я тут одна с ним целыми днями… В обычный сад его не берут! Туда только нормальных, со всеми прививками! А мой что? Видеть его не… Вон, опять уставился, сидит и смотрит на меня, хоть слово бы сказал… Мам, да кому я нужна-то теперь с ним?!..
Я посмотрел на девочку Катьку — она уже успела встать и отряхнуться. Катька заметила моё внимание, сказала:
— Пойдём, ты будешь мой кучер, а я — принцесса. Наши подданные строят мост на остров. Надо дать им денег.
Пошли к «подданным».
— О, тощий… — сказал один из них — Кешка, показав на меня пальцем.
— Он не тощий! — возразила Катька. — Он — мой кучер! Вот вам деньги!
Тут уже все посмотрели в нашу сторону.
Кешка, не оставив лопатку, подошёл, взял фантик из рук принцессы, поднёс к носу — понюхал, поднёс ко рту — пожевал, и сказал:
— Это — не деньги! Это — фальшивка!
Катька сжала губы.
— Сам ты фель… ишифка!
Кешка опустил лопатку, набрал песка и насыпал Катьке на живот. Песок соскользнул с цветов сарафана и попал в передний карман.
Катька заревела. Так же ревела мама, когда отец-называется долго не выходил из-за железной двери — ревела горько, с обидой. И жаловалась телефону:
— Он меня никогда не любил! Бросил меня… с этим бросил! У всех дети как дети, а у меня? Как я к подругам с ним пойду? Они вон своих детей в одноклассники выкладывают, типа какие они у них умницы-разумницы… а я?! А у меня?!.. Это всё он виноват! Он!!! Его гены! Его!..
…Я подошел к Кешке и толкнул его. Тот упал на зад, выпучив глаза.
— Альзь… Наль… Нельз-зя-я… — выговорил я.
— Нельзя девочек обижать! — подтвердила Катька.
Кешка поднялся, взял лопатку и пошёл дальше рыть ров.
*
Мама наконец отпустила гулять с отцом-называется. Представился он просто-папой. А потом и — папой.
— Ванечка, — говорил он мне, — посмотри, какая птичка!
Птичка правда оказалась красивая. Разноцветная, нахохленная, с большим жёлтым клювом. Его она открывала, растопырив крылья, и каркала.
— Попугай! — сказал папа. — Повтори — по-пу-гай!
Я смотрел снизу-вверх и улыбался. Здесь было много красивых птичек! Одни сидели на ветках, другие летали.
— Ой, — папа стряхнул что-то с рукава, сморщился. — Ладно, пойдём, тут ещё лиса есть, волк и лошадки!
